Портрет Ришелье кисти Филиппа де Шампена, который висит в Национальной галерее, превосходно отражает величие его личности. Узкий, решительный подбородок, поджатые губы, тонкие и чувственные, наблюдательные глаза и умный лоб – во всем, вплоть до маленькой остроконечной бородки, перед нами предстает типичный француз, какими их изображали в европейской традиции. Мало можно найти более веских доказательств того, как сильная личность способна задавать моду и служить образцом. Много ли Муссолини можно встретить, прогулявшись по любому итальянскому городку? На англичан сильно повлияли такие личности, как, скажем, королева Елизавета, Оливер Кромвель или доктор Джонсон. Французский характер и сами французы были бы другими без Ришелье.

Великий человек узнается по окружающим его легендам, а легенда, окружающая Ришелье, огромна. Она зародилась еще до его смерти, когда он путешествовал по Франции – больной, на носилках, достаточно огромных, чтобы вместить его самого, его врачей и его секретарей. Носилки служили одновременно кабинетом, конторой и спальней; для того, чтобы внести их на постоялый двор, по ночам приходилось сносить целые стены. Из такого логова «тайный великий кардинал» управлял судьбами нации, которую сам же и сделал величайшей в Европе. Но историческая память во Франции дольше и острее, чем в Англии. Ни об одном французском короле, который, подобно Генриху VIII, обезглавливал бы своих жен и запугивал подданных, не складывали стихи о Шалтае-Болтае, и он не стал бы источником многочисленных анекдотов. Рассказы о Ришелье не смягчились даже по прошествии трех столетий. Воспоминания о нем как об архитекторе французской монархии пострадали вместе с крахом его трудов. Позже они попали в руки романтиков, которые сделали из него какого-то театрального злодея. Мутное облако не удалось развеять даже современным историкам, несмотря на проводимые ими спасательные работы.

Его труды затмили его личность; если в его мотивах еще можно усомниться, его достижения несомненны. Благодаря Ришелье французская монархия стала величайшей властью в Европе. Двумя главными врагами кардинал считал ересь и свободу; почти до конца жизни он неуклонно боролся и с тем и с другим. Он сломил гугенотов, не придавал значения Генеральным штатам, положил начало французской прессе и затем управлял ею, основал Французскую академию, дабы содержать литературу в порядке, и покровительствовал Сорбонне, дабы сделать то же самое с обучением. Он вытеснил аристократию из органов местного управления и создал новый класс бюрократии, всецело зависевшей от королевской власти. Он построил такую мощную плотину на пути политических чаяний энергичных и умных людей, что на прорыв плотины у них ушло полтора столетия. В Европе Ришелье безжалостно и бесповоротно подорвал гегемонию Габсбургов. Служат ли такие достижения к его чести или бесчестью, зависит от того, как и когда их рассматривать. В наши дни принято считать, что они служат к его бесчестью. Он был ранним и действенным тоталитаристом.

От современных диктаторов Ришелье отличают пропорции и здравая политическая перспектива. Говоря, что он ненавидит ересь и свободу, он подразумевал не более того, что говорил. Он вовсе не хотел сказать, что ненавидит личность, предприимчивость и инициативу. Он не рассматривал государство как самоцель, а всех людей не считал винтиками в государственной машине. Государство для него служило средством достижения цели, механизмом действенного управления – и не более того. Он смотрел на вещи жестко, но практично. От песка, который засоряет механизм, необходимо избавиться; а если песок – это люди, тем хуже. Принцип дурной, но довольно ограниченный. В целом он оставляет сравнительно свободными большие участки человеческой деятельности. Более того, во Франции XVII века альтернативой была политическая анархия. Несправедливо осуждать решение Ришелье проблемы национального правительства, потому что это не английское решение. Англичане не могли принять такое решение.

В то время французы не обладали политическим чутьем. Зато они обладали культурными талантами, и Ришелье сделал возможным расцвет их несравненного гения. Подобно многим великим новаторам, при жизни он приносил больше вреда, чем пользы. Служа национальным интересам Франции, le principe sacre de I'egoisme national[54], он разорил Германию, вызвал гражданскую войну в Испании, захватил Савойю, развязал убийства в Энгадине, разграбил Мантую. Ради того, чтобы укрепить слабую власть, он обманывал своих противников, отправляя их на эшафот, уничтожал невинных руками виновных, отделывался от помощников и предавал друзей. Однако на смертном одре, когда его попросили простить своих врагов, он с замечательной искренностью сказал, что во Франции у него нет никого, крцоме врагов. Так и было. Несомненно, его можно назвать типичным патриотом. Его безжалостная и целенаправленная работа на благо французской монархии, его неуважение равно к вере отдельной личности и к личным интересам, отметание всего – хорошего, плохого и безразличного, – что стояло на пути власти, позволило расцвести французскому гению, дало его стране то господствующее положение в искусстве жить, которое Франция сохраняла на протяжении почти трех столетий и которое она наверняка займет снова.

По нашим меркам, почти все деяния Ришелье порочны; более того, почти все они порочны по любым меркам. Провальные в одной важнейшей области – он так и не решил финансовую проблему, – его деяния в конечном счете привели к краху. Тем не менее кардинал высоко ценил творческие таланты других великих людей; он не сковывал, а направлял их. Он считал, что не человек создан для государства, а государство создано для человека, тем более для французов.

Имелась у кардинала любопытная особенность: он считал себя поэтом. По его словам, он никогда не был счастливее, чем когда писал стихи. Его поэтические таланты едва ли заслуживают признания, однако такой самообман можно назвать типичным и значимым. Какими бы ни были его действия, в глубине души он понимал, что творческий гений отдельно взятой личности гораздо ценнее, чем достижения государственного деятеля.

1942