24 марта 1603 года умерла королева Елизавета. «Царящую на Западе весталку», правившую Англией в течение 44 лет, сменил на престоле ее кузен, король Шотландии —

Выше приведены строки одного из многочисленных панегириков, посвященных королю его английскими подданными. Его автор, Томас Деккер, предположительно был сочинителем популярных стихов «к случаю» и потому, что называется, умел держать нос по ветру. Поездку нового короля из его родной Шотландии в новые владения он назвал путешествием, в котором королю помогало все небесное воинство:

Но в поездке на юг Якова VI, короля Шотландии, который стал Яковом I, королем Великобритании (он надеялся, что новый титул отныне заменит отдельные титулы Англии и Шотландии), не сопровождали толпы благословенных ангелов. Его сопровождали полчища алчных придворных.

Воспользовавшись первым несдерживаемым и, более того, долгожданным радушием после его вступления на престол и получения долгожданной английской короны, он щедро раздавал почести и награды. Стольких приближенных он посвятил в рыцари, что вскоре остроумцы будут называть их «орешками Якова», потому что они, как фундук, появлялись гроздьями. Кроме того, как боялись английские придворные, его плотно окружали шотландцы, которые получили от королевских щедрот свою долю – по словам англичан, куда большую, чем им причиталось. Позже король Яков добродушно – добродушие всегда было одной из его обезоруживающих характерных черт – признал, что он считает первые годы своего правления своего рода Рождеством с подарками для всех.

Когда молодой король вступал в права наследства, в Англии царило выжидательное настроение; многие испытывали облегчение и радость. Его мирное восшествие на престол само по себе стало поводом для поздравлений. В общем и целом, можно сказать, что народ не столько испытывал меньше сожаления о кончине великой королевы и конце ее примечательного правления, сколько надеялся на лучшее будущее.

Это было вполне естественно, особенно среди тех, кто зависел от двора и даже был готов «преклонить колени» перед нынешним потоком милостей. Они искали выгоды от живого короля и больше не заботились о выгодах, полученных от мертвой королевы. Король Яков уже показал, что он гораздо отзывчивее относится к придворным, чем более осторожная Елизавета. Шекспир не жил при других монархах, кроме Елизаветы, но он понимал общечеловеческие тенденции и написал краткое, но горькое замечание, вложив его в уста Гамлета, принца Датского:

«Это не слишком удивительно. Ведь мой дядя – король Дании, и те, которым хотелось строить ему рожи при жизни моего отца, теперь дают двадцать, сорок, пятьдесят дукатов за маленький его портретик»[23].

При смене правителей он был одним из тех, кто сохранял молчание, не предлагая ни элегии усопшей Елизавете, ни поэтического приветствия королю Якову. Позже он включит в свои пьесы обычные комплиментарные отсылки к монарху. В завершающей сцене «Генриха VIII» Шекспир сравнит Якова с горным кедром, который раскинет ветви, а три ведьмы устроят спектакль для Макбета, отметив славу дома Стюартов, вызвав «восемь королей, из которых последний – с зеркалом в руке». Макбет не хочет смотреть:

Еще один? Седьмой! Смотреть не стану!

Но вот восьмой; он зеркало несет И многих в нем показывает мне С тройными скиптрами, с двойной державой. Ужасное виденье![24]

Зеркало будущего не показало других преемников королей Стюартов, ведущих род от Банко, коронованных и в Англии, и в Шотландии и правивших также в Ирландии; они неуклонно шествуют вперед с двойной державой и тройным скипетром. Более тонкая лесть содержалась в обращении Шекспира с Банко, мифологическим предком короля Якова. Пользующийся дурной репутацией легендарный головорез, который стал сообщником Макбета в убийстве Дункана, преобразился в храброго и почтенного воина. Придворная лесть? Возможно; но это также и гениальный ход, ибо может ли кто-то являть больший контраст для погруженного в себя, ведомого ведьмами Макбета, чем этот прямодушный, искренний джентльмен?

Смена правителей едва ли ощущалась Шекспиром как потеря. Что бы ни говорили об экстравагантном, часто беспорядочном и иногда нелепом дворе короля Якова, там хватало развлечений. Кроме того, там великодушно и щедро принимали театр. Королева-консорт, Анна Датская, происходила из богатой и одаренной семьи; она разделяла со своим братом, Кристианом IV, вкус к более зрелищным видам искусства. В их правление можно было видеть ряд самобытных и изящных придворных представлений-маскарадов. Главным же декоратором и костюмером был назначен Иниго Джонс.

В мае 1603 года подчиненные лорда-камергера, причем имя Шекспира значится в их списке третьим, стали придворными короля. Шекспир и его спутники-актеры следовали за королем Яковом при его официальном вступлении в лондонский Сити. В ходе следующего десятилетия при дворе ставили такие пьесы, как «Отелло», «Мера за меру», «Король Лир» и «Макбет», причем последнюю пьесу давали во время шумных празднеств, которыми в 1603 году отметили государственный визит брата королевы, Кристиана IV. В 1604 году, на свадьбе дочери короля, Елизаветы, в разные дни на сцене шло не менее семи пьес Шекспира, в том числе «Много шума из ничего», «Зимняя сказка», «Виндзорские проказницы», «Отелло» и «Юлий Цезарь». Кроме того, весьма кстати пришлось знаменитое представление «Бури», где сказка о королевской помолвке вложена в уста мудрого отца невесты.

Ради удобства мы разделили непрерывный поток истории. Конец правления, конец династии и конец века почти совпали со смертью королевы Елизаветы I в 1603 году. Таким образом, ее кончина стала вполне подходящей исторической вехой. Но в жизни Шекспира, как и в жизни большинства, если не всех, англичан, элементы непрерывности, преемственности значили больше, чем различия между двумя эпохами.

Первый министр Елизаветы, Роберт Сесил, стал первым министром короля Якова; в последние годы правления Елизаветы Сесил старался подготовить наследника к исполнению задачи управления Англией. Сэр Эдвард Коук, при Елизавете генеральный атторней Англии и Уэльса, и при Якове по-прежнему находился на посту генерального атторнея. Его пылкость и особенная ярость на процессах Рэли и участников Порохового заговора никак не намекала на его будущую стезю поборника общего права. Позднейшая и куда более важная часть его карьеры началась после того, как королю Якову, высоко оценившему заслуги Сесила при исполнении им своего долга, пришла в голову неудачная затея сделать Сесила главным судьей по общим жалобам. На новом посту Сесил поставил своей целью охрану законности и даже выступал против расширения королевской власти.

И пуритане, и католики неизменно разочаровывались в любых радикальных переменах в религиозной политике монарха. Вялотекущая война с Испанией должна была завершиться в 1604 году, но миролюбивая политика короля Якова в те ранние годы встречала одобрение. Мир был желанием королевы Елизаветы, если он сочетался с безопасностью, и благословенный мир – постоянная, неизменная тема в пьесах Шекспира, которой не нужно было меняться со сменой монарха.

Глубокие и разительные перемены в жизни Англии произошли за поколение до того, как родился Шекспир. Возможно, их конечные цели еще не были всецело поняты, но в конце правления Елизаветы, когда сам Шекспир разменял пятый десяток, наступила относительная стабильность.

Король Яков с откровенным нетерпением надеялся на беззаботную жизнь в Англии после трудных лет в Шотландии, когда приходилось сражаться с буйными и еще влиятельными аристократами и сердитым кальвинистским духовенством. «Святой Георгий, – писал он, – конечно, скачет впереди на коне, я же ежедневно укрощаю дикого необузданного жеребенка»[25]. Его английские подданные также вначале склонны были радушно приветствовать явные преимущества его правления. В последние елизаветинские годы они никогда не были свободны от беспокойства от вопроса о престолонаследии и от страха, что ее смерть может подать знак для внутреннего мятежа и возможного иностранного вторжения. После того как на престол вступил Яков, поводы для беспокойства исчезли. Вместо бездетной старухи правителем оказался мужчина в расцвете сил, отец нескольких детей. Престолонаследие перестало быть проблемой, а призрак вторжения исчез, когда заключили мир с Испанией.

Правда, союз с Шотландией казался сомнительным достижением. Века враждебности невозможно стереть за один миг, а враждебность между англичанами и шотландцами, которые приехали в их страну, временами становилась столь ожесточенной, что один иностранный посланник считал: в конечном счете война между двумя народами неизбежна. Англичане с презрением относились к шотландцам, которые мечтали сколотить состояние в Англии. В то же время у шотландцев имелся более серьезный повод для жалоб. Их король отсутствовал на протяжении долгих периодов времени, а в тех случаях, когда интересы Шотландии и Англии не совпадали, особенно в вопросах международной торговли и международных союзов, предпочтение отдавалось интересам Англии. Были и более мелкие поводы для раздражения: на вновь созданном флаге английский крест святого Георгия накладывался на шотландский Андреевский крест. Зато Англия получила от союза одно существенное преимущество: исчезла опасность союза между Шотландией и Францией.

В начале правления короля Якова еще не стало очевидно, что та монархия, которую поддерживала Елизавета, обречена. Парламент делался все более настойчивым и несдержанным в своих требованиях, но королева ни разу не теряла контроля над ситуацией. Элементы будущих беспорядков в самом деле уже ощущались, но проблемы не казались не решаемыми. Становилось ясно, что распределение власти между королем и парламентом придется в значительной степени изменить, никто не мог предсказать, что изменение погрузит страну в гражданскую войну.

Ко времени смерти Шекспира в полную силу проявились почти все составляющие катастрофического положения: хроническая несостоятельность королевской власти, растущая агрессивность палаты общин, угасающий престиж династии и ее слуг и устойчивый рост пуританского влияния. Если рассуждать о конце одной эпохи и начале другой, эта дата, 1616 год, послужит цели лучше, чем смена династии в 1603 году.

Чтобы решить извечную проблему финансов, Роберт Сесил представил в парламенте проект реформирования финансового законодательства (так называемый Большой контракт). По нему отменялись некоторые феодальные права и привилегии, в частности, права попечительства и реквизиции для нужд королевского двора, в обмен на выплату определенной ежегодной суммы для короля. Но палата общин слишком давила, желая поскорее заключить выгодную сделку, король потерял терпение, и проект провалился. Надежды на то, что удастся успешно решить денежные споры между королем и парламентом, не осталось. Обе стороны объявляли о своих правах. В 1640 году кризис выльется в гражданскую войну.

Полтора года спустя умер Роберт Сесил, и с ним закончилась эпоха верных, хорошо информированных и здравомыслящих министров, которые поддерживали величие монархии Тюдоров. Стюартам никогда так не везло со слугами; они не умели выбирать лучших.

В 1613 году умер старший сын короля, Генрих, принц Уэльский. Трудно сказать, мог ли этот привлекательный, своенравный и агрессивный молодой человек стать хорошим королем в трудные времена, которые ждали страну. Но он пользовался популярностью, которой недоставало его отцу и младшему брату, поэтому любовь и уважение, с которой традиционно связывали монархию, с его смертью пострадали. После бурных лет, проведенных в Шотландии, король Яков сохранил вполне понятную боязнь толпы, отчего не любил появляться перед народом. Его младший сын вырос, испытывая брезгливую неприязнь к простолюдинам. В то время, когда личная популярность монарха могла значительно поддержать непрочную королевскую власть, королевская семья предпочитала ограничиваться частной жизнью и экстравагантным миром королевского двора.

А двор, несмотря на свою достойную восхищения любовь к искусству, стремительно приобретал все более дурную славу, так как неумеренно тратил и неумеренно жил. На той неделе, когда умер Шекспир, в апреле 1616 года, король находился в Ройстоне со своим новым фаворитом, Джорджем Вильерсом, который позже станет герцогом Бекингемом. Его прежнего фаворита, Роберта Карра, только что отправили в Тауэр вместе с женой по обвинению в убийстве Томаса Овербери, которого устранили за несколько лет до того, чтобы тот не дал показания, которые не позволили бы жене Карра развестись с предыдущим мужем, графом Эссексом. Король, который в то время в первую очередь стремился устроить развод Эссекса, теперь стремился лишь к одному – избавиться от Карра, чтобы проложить путь Вильерсу. Грязное дело получило широкую огласку и не способствовало популярности королевской власти.

Тем временем собрался второй парламент, созванный королем, по справедливости названный «тухлым парламентом». Он просуществовал всего три недели и был распущен после бесконечных бесплодных пререканий. Из этого стало ясно, в какой тупик зашли отношения палаты общин и королевской власти. Король, в непрестанной погоне за деньгами, начал, вначале осторожно, а затем все безрассуднее, прискорбную практику продажи почестей. Иногда он занимался этим сам, а иногда передавал право создавать и продавать титулы своим фаворитам. Вильерс должен был получить почти 25 тысяч фунтов в Ирландии, даровав девять титулов пэра и одиннадцать титулов баронета. Ирландские титулы стоили сравнительно дешево. Цена среднего английского пэрства начиналась примерно от 20 тысяч, но к концу правления Якова цена упала до четверти этой суммы.

Стремление богачей пробиться в ряды аристократии не было чем-то новым, но теперь попасть наверх стало гораздо проще. Откровенность же купли-продажи навлекла дурную славу больше на королевскую власть, чем на аристократию. К деньгам и власти склонны относиться с благоговейным трепетом, но из-за продажи титулов власть, которая считалась источником почестей, навлекла на себя дурную славу.

Яков об этом знал; знал и его сын Карл, но они не могли себе позволить бросить выгодную торговлю[26].

Низшие классы при Якове также не отличались стабильностью. Положение в обществе приобреталось благодаря богатству, как делалось в предыдущем столетии. Формально социальные барьеры оставались такими же жесткими, как прежде, и радость от их пересечения служила, пожалуй, главной наградой для купца, который поднимался на очередную ступеньку общественной лестницы или, дав хорошее приданое, выгодно выдавал замуж своих дочерей за аристократов. Скорее всего, новых дворян было не так много, как можно предположить, судя по частоте тогдашних комментариев, но они были заметными. Так, в конце «Зимней сказки» Шекспир описывает внезапное обогащение двух скромных людей. Пастух и его насмешливый сын, которые нашли и воспитали инфанту Утрату, осыпаны почестями и нарядами при дворе ее отца. Старый пастух горделиво говорит сыну: «…твои сыновья и дочери – уж все родятся дворянами».

Сын, великолепный в новом наряде, наслаждается унижением Автолика, который прежде насмехался над ним за низкое происхождение:

«Поселянин. А, это вы, сударь мой, на днях отказались драться со мной, потому что я не дворянского происхождения? Видите ли вы это платье, можете вы теперь сказать, что его не видите и что я не прирожденный дворянин? Тогда вы скажете, что и этот плащ не дворянского происхождения, изобличите меня во лжи? Попробуйте испытать меня, дворянин я или нет.

Автолик. Да, я вижу, сударь, что вы прирожденный дворянин.

Поселянин. Да, вот уже четыре часа, как я не перестаю быть им»[27].

В то время как престиж короны неуклонно падал, угроза со стороны пуританского меньшинства неуклонно возрастала. По оценкам зарубежных наблюдателей, среди подданных короля около трети были пуританами. В то время двойную угрозу для театра сулило народное тяготение к некоторым проповедникам. В своих проповедях они не просто призывали кары на головы актеров. Само яркое красноречие их проповедей делало кафедру конкурентом театральной сцены. Примерно во время смерти Шекспира один из самых популярных лондонских актеров, Натан Филд, возражал против порицания театральной сцены, которое исходило с кафедры церкви Марии-за-рекой (Саутваркский собор). Он объявил: в Священном Писании ни слова не сказано о греховности актерской игры, а поскольку его величество покровительствует театру, осуждение театра – измена[28].

Но Тайный совет считал разумным время от времени прислушиваться к возражениям «божьих людей». Так, некоему Росситеру не разрешили построить новый театр на улице Паддл-Док, поскольку место находилось рядом с церковью Блэкфрайерс и спектакли нарушали бы «божественную службу в будние дни». Вскоре после того «отцы города» в Норидже в очередной раз просили у Совета защиты от «актеров, акробатов и им подобных, которые устраивают спектакли, зрелища и тому подобное» на том основании, что развлечения такого рода отвлекают бедных граждан Нориджа от их «трудов и забот», и фабриканты, которые содержат город, «остаются пренебрегаемыми до такой степени, что ежедневно несут немалые убытки и ущерб»[29].

Сильное подводное течение, направленное против театра, существовало всегда; местные мэры и судьи готовы были запретить спектакли. Но ко второму десятилетию XVII века народ все чаще поддерживал запретительные меры. В 1617 году многотысячная толпа собралась в Линкольн-Инн-Филдз и попыталась снести драматический театр. Подобные попытки повторялись и в дальнейшем; по свидетельствам очевидцев, такие толпы обычно состояли из «людей буйных и распущенных», но помимо них, в толпе находились и лондонские подмастерья, а также «множество бродяг и бездельников, которых всегда можно отыскать в большом городе». Приток в Лондон безработных со всей страны превращался во все более серьезную проблему. В пригородах разрастались трущобы. Становилось еще труднее управлять временной рабочей силой, которая стекалась в крупный морской порт.

Примерно ко времени смерти Шекспира лондонская толпа все больше становилась политическим фактором. В 1626 году, во время стычки между королем Яковом I и его вторым парламентом из-за отставки Бекингема, до Королевского совета дошли слухи о замысле начать восстание в театре «Глобус». Мятеж удалось вовремя предотвратить, так как в названный день театр закрыли. Двумя годами позже у театра «Фортуна» собралась толпа; линчевали несчастного доктора Лэма, которого считали «ручным колдуном» Бекингема[30]. Такие же смешанные толпы, состоявшие из подмастерьев, бродяг и матросов, несколько лет спустя, накануне гражданской войны, окружат здание парламента и не дадут членам парламента, которые им не нравились, занять свои места; они даже будут угрожать плохо охраняемому и уязвимому дворцу Уайтхолл.

Не столь непосредственную, но куда более серьезную в перспективе угрозу представлял растущий вес мнения пуритан среди образованных дворян. Закладка в последние годы правления Елизаветы двух откровенно пуританских кембриджских колледжей, Эммануил-колледжа и Сидни-Сассекс-колледжа, повлияла как на духовенство, так и на мирян. По случайности, в день смерти Шекспира в Сидни-Сассекс приняли одного несговорчивого молодого джентльмена с востока Англии – Оливера Кромвеля из Хантингдона[31].

Пуританство стало силой, которой суждено было оказать большое влияние на характер английской жизни и политики. Но более глубокие и куда более важные перемены начинались по всей Западной Европе. Галилей, родившийся в один год с Шекспиром, в год смерти драматурга завершал астрономические наблюдения, которым суждено было изменить картину Вселенной для западного человека. Фрэнсис Бэкон закладывал основы колледжа, посвященного всецело экспериментальному изучению естественных наук. Уильям Гарвей уже читал в Лондоне лекции о кровообращении. Началась научная революция. Конец одной эпохи знаменовал начало другой.

Какими были соотечественники Шекспира в последний период его жизни? Наблюдения иностранцев, живших тогда в стране, представляют англичан довольно любопытными. Почти все иностранцы отмечали, что англичане – народ живой и переменчивый. Общеизвестным было и их самодовольство.

«Ни один народ в Европе не является более надменным и дерзким, более самодовольным и уверенным в своем превосходстве. Если им поверить, чуткость и здравый смысл можно найти только у них…»[32]

Так писал герцог де Сюлли, посол короля Франции Генриха IV при дворе короля Якова I. Несомненно, он не был беспристрастен, ибо, как заметил венецианский посланник, «англичане и французы ненавидят друг друга, что вполне обычно между соседями»[33].

Распространенная коррупция в судах и управлении государственными делами глубоко поразила того же венецианца. «Взяточничество, – писал он, – единственный способ решить все проблемы в этой стране». Вместе с тем на него произвела впечатление жизненная сила англичан, их деловая хватка. Английские купцы часто наживали крупные состояния благодаря международной торговле. Поразило его и обилие самых разных кораблей, ходивших вверх и вниз по Темзе. Лондонский мост оказался слишком узким для повозок и экипажей, которые двигались в обе стороны; кроме того, опасность угрожала судам под арками моста. Одновременно с тем зарубежные гости с удивлением слушали, как англичане хвастают о своих родственниках-предателях, чьи отрубленные головы выставлены на всеобщее обозрение с обоих концов моста.

Судоходство на Темзе было хорошо организовано, суда казались в целом удобными, с мягкими сиденьями и покрытием против дождя. Все хвалили и искусство ходивших по Темзе моряков. Впрочем, по-другому и не могло быть. Англичанок считали привлекательными и в целом хорошенькими, английское пиво – превосходным; оно пользовалось большим спросом за границей. Англичан признавали хорошими солдатами, но они любили удобства и потому на поле боя уступали шотландцам; они считались хорошими моряками, но еще лучшими пиратами[34].

Если не считать горделивых выводов о том, что нет в мире страны и народа лучше, чем Англия и англичане, национальный характер не сразу распознается по этим отзывам начала XVII века. Складывается впечатление, что тогдашние англичане были более шумными, веселыми, более переменчивыми и открытыми, чем их потомки. Они любят шум, рассказывал один иностранец; придя в церковь, они звонят в колокола просто развлечения ради.

Кроме того, англичане славились своим актерским искусством. Английские бродячие труппы пользовались популярностью за границей. То, что они радовали зарубежных зрителей, свидетельствует об их живости, энергии и развитом искусстве пантомимы, ведь их язык понимали далеко не все. Хотя английской актерской игрой восхищались, того же нельзя сказать об английском языке. Неуклюжая смесь саксонского и французского – таким английский язык казался иностранцам – иногда звучала привлекательно, когда на нем говорили местные жители. Но это был не тот язык, который следовало учить образованным людям. Иностранцы, занимавшиеся торговлей, учили его по необходимости, но дипломатические представители, пусть даже они находились в Англии долго, редко брали на себя труд выучить местный язык. Хотя они часто с удовольствием сообщали о спектаклях при дворе и в других местах, сокровища языка изливались на них напрасно. Они оставались в неведении, что слушают один из богатейших языков в мире в период своего расцвета. Если бы им так сказали, они бы, несомненно, подумали, что перед ними еще одно нелепое проявление английского тщеславия.

Но сами англичане – по крайней мере их писатели – были очень довольны своим языком. Они хвалили его ритмичность, сочетание сильных согласных и открытых гласных, богатство односложных слов и великое множество идиом. Его гибкость и красота, пригодность для разговора на любую тему постоянно демонстрировались поэтами, драматургами и переводчиками. Тогда наступило время больших словарей – Итальянского словаря Флорио, Французского словаря Р. Котгрейва, Испанского и многоязычного словаря Дж. Миншу. Все они носят свидетельства неистощимого разнообразия английского языка и его способности выразить любой оттенок значения.

У такого языка большое будущее, как предсказывал английский поэт и историк Сэмюел Дэниел в строках, которые стали знаменитыми:

Кто поймет, куда время нас приведет, Где сокровище языка вдруг оживет? К каким берегам нашу славу послать, Чтобы народы ее могли понять? Какие миры еще не познали свет Тех звуков, что мы им дадим в ответ?[35]

Конечно, тогда на английском языке писали стихи, которые со временем обойдут весь земной шар:

Такие строки – на все времена, и странно думать, что они были написаны на языке, который имел малое обращение и почти не обладал престижем для публики воодушевленной и восприимчивой, но ограниченной городами, меньшинством, посещавшим театры, в стране, которая в то время находилась лишь на периферии интеллектуального мира.

Экспансия в то время уже началась. «Сокровище языка», на котором говорил Шекспир, уже достигало чужих берегов, особенно на тогда еще неразвитом Западе, который английская предприимчивость старалась сформировать в соответствии со своей сокровенной мечтой. Обустраивалась колония в Виргинии. В год смерти Шекспира индейскую принцессу Покахонтас приняли при английском дворе; о ней говорили в Лондоне. Вскоре поэт и путешественник Джордж Сэндис будет проводить часы досуга в Виргинии, среди опасностей и трудностей тамошней жизни, переводя «Метаморфозы» Овидия английским стихом, – первый труд английской литературы, появившийся в Америке.

Самого Шекспира злоключения виргинских колонистов вдохновляли при написании «Бури». В 1609 году флот, направлявшийся в Виргинию, попал в шторм невиданной силы. Вот как его описывал выживший:

«Адская тьма обрушилась на нас… мы не могли постичь в своем воображении возможности большей ярости, однако если бы мы даже нашли ее, лишь более ужасную и более постоянную, ярость добавленную к ярости и один шторм вел за собой другой, еще более ужасный, чем прежний… наши крики потонули в шуме ветра, а шум ветра – в раскатах грома. Молитвы были в сердцах и на губах, но потонули в криках офицеров… Море вздувалось над тучами и вступало в битву с Небесами. Нельзя сказать, что шел дождь, – воздух словно заполняли целые реки… До ночи четверга сэр Джордж Саммерс, который стоял вахту, видел призрак в виде маленького круга света, напоминавший бледную звезду. Огонек дрожал и, окруженный ярким пламенем, поднимался до половины высоты грот-мачты, а иногда метался между парусами, как будто хотел найти в них приют; за три или четыре часа, а может, и дольше, он иногда проделывал путь по всей длине палубы, от кормы до носа, а затем возвращался…»[37]

Это описание мрака, шторма и ужаса, освещаемых огнями святого Эльма, очень близко к шторму, так чудесно описанному в первой сцене «Бури» и позже пересказанной испуганной Мирандой в роли зрителя и Ариэлем, как действующей силой бури. Итак, Миранда:

А позже Ариэль:

Путники, угодившие в бурю, уже считали себя погибшими, когда сэр Джордж Саммерс увидел землю и они высадились на остров. Они очутились на одном из «опасных и ужасных Бермудских островов», которые, как считалось, населены демонами, и потому «их боялись и избегали все путешественники, жившие в любом другом месте на Земле». Но, исследовав остров, они поняли, что попали в «самое поразительное и очаровательное место», почти рай земной, изобилующий всевозможной пищей: рыбой, фруктами, свиньями и черепахами. Здесь им удалось отдохнуть, построить новые корабли и весной проследовать дальше, в Виргинию.

Таким образом, последняя пьеса Шекспира, отличающаяся провидческими чертами и темой примирения, переплетается с подлинной историей злоключений и спасения виргинских колонистов. Шекспир слышал о происшествии от нескольких своих друзей, и характерно, что прочитанные им отчеты о приключении, опубликованные и в рукописи, вдохновили его на создание ярких декораций и яркого начала своей пьесы. Но в его голове чудесным образом переплелись старый и новый миры, прошлое и будущее. Воспользовавшись подробностями подлинного кораблекрушения у берегов «еще спорных Бермуд», он высаживает своих героев на зачарованный остров, который находится в Старом Свете, в Средиземном море, между Неаполем и побережьем Африки.

Нелепо пытаться прикладывать жизнь и творчество такого выдающегося гения к банальностям экономической или социальной истории. Тем не менее, очертания жизни и творчества Шекспира вполне гармонируют с этим периодом экспансии и перемен в обществе. Его можно считать человеком XVI века, чей разум откликался на веяния времени, человеком, который приобрел определенное положение в обществе, имущество и социальный статус. Он накопил изрядное состояние; под конец жизни он был зажиточным, купил лучший дом в Стратфорде и окончил свои дни как самый выдающийся гражданин города. Пройдет совсем немного времени после его смерти, и проезжающим гостям будут с гордостью показывать в его приходской церкви «изящный памятник самому знаменитому английскому поэту Вильяму Шекспиру».

Но и в Стратфорде, который знал Шекспир, многое менялось. Через несколько лет реку Эйвон, в шекспировские времена несудоходную для «судов любой грузоподъемности», сделают судоходной от Тьюксбери до Стратфорда даже для тридцатитонных барж[39]. В Бирмингеме неуклонно наращивалось производство чугуна. Во время гражданской войны там изготавливали холодное оружие – не самые лучшие «браммагемские клинки», которые продавали представителям любой стороны воюющих.

Тем временем изменения в моде и вкусах коснулись и театра. Чувствуя все меньшее почтение к королевской власти, драматурги и актеры становились смелее, разыгрывая современные сцены. В сверхъестественно смелой постановке «Шахматной партии» Миддлтона нападкам подвергалась женитьба сына короля на испанке. Против спектакля выражал протест испанский посол. Но двор находился в Лондоне, и пьеса при переполненных залах шла на протяжении одиннадцати вечеров, прежде чем ее приказали снять[40].

Та злободневная пьеса стала признаком времени; пусть немногие драматурги заходили так далеко, возникла мода на актуальные постановки, представлявшие преходящий интерес. После смерти Шекспира его последователи написали множество социальных комедий на злободневные популярные темы, которые представляют интерес для историка, но не отличались качеством. Дж. Обри справедливо противопоставлял таких драматургов Шекспиру (не в их пользу): «Его комедии останутся остроумными до тех пор, пока люди понимают по-английски, ибо он имеет дело с человеческими нравами. Нынешние же писатели так много внимания уделяют отдельным личностям и их самодовольству, что через двадцать лет их уже не поймут»[41].

Шекспир тонко, как любой хороший драматург, чувствовал современные вкусы и моду. Актеров он называет «отрывками из кратких хроник своего времени». Но тематические и личные аллюзии в его пьесах случайны и никогда не носят структурный характер. Однако, возможно, стоит возразить, что растущая политическая неуверенность эпохи короля Якова отражается в атмосфере позднейших пьес, где встречаются размышления на политические темы или связанные с границами человеческой власти, которая также является предметом политики.

Шекспир, как любой почтенный гражданин, много думал о хорошем управлении страной. Взрослея в тени волнующих перемен, достигая зрелости в то время, когда угроза иностранного вторжения была реальной, а опасность для страны – нескончаемым поводом для волнений, он постоянно вводит в свои пьесы тему необходимости сильного и законного правительства. Дом Ланкастеров пал из-за этого основополагающего изъяна в своем праве, несмотря на победоносную интерлюдию короля Генриха V. Превыше всего Шекспир ценит блага мира. Великий драматический эпос, который он посвятил Войнам Роз, их причинам и средствам решения, по сути стал обвинительным актом гражданской войны как худшей из катастроф.

Политические темы его позднейших пьес менее последовательны и несут печать большего разочарования. С Октавием, который должен был олицетворять Генриха VII эпохи гражданских войн в Римской империи, обращаются так, чтобы уменьшить сочувствие и приглушить восхищение. Кажется, что политические взгляды Шекспира изменились; точнее, его понимание личности стало таким зрелым и таким проницательным, что простое обращение к политической теме видится ему слишком грубым. В его поздних пьесах есть политика, но они не о политике – они о людях.

Не слишком ли смело предполагать, что растущее разочарование в политике, разочарование в природе человеческой власти, можно проследить не только в пьесах «римского цикла», но также и в «Макбете», в «Отелло», и сильнее всего – в «Короле Лире»? Неподатливость проблемы королевской власти становилась очевидной в Англии эпохи зрелого Шекспира; угрозы нарастали. Намеки в силу разных причин неясны, но политическое беспокойство позднейших пьес вступает в резкое противоречие с четкой политической линией его раннего творчества.

Двадцать пять лет отделяют смерть Шекспира от погружения страны в хаос второй гражданской войны, которая – благодаря и вовлеченным принципам, и характеру героев – предоставила бы лучший материал для гения Шекспира, чем баронские распри XV века. В том временном интервале его пьесы по-прежнему привлекали зрителей, а после их публикации продолжали радовать читателей. Так, один молодой английский придворный путешествовал по Италии с «томом Шекспира» в качестве компаньона. В Венеции он однажды добирается до острова Сан-Джорджо-Маджоре (он называет его «островом Святого Георгия») и проведет вечер с другом, читая книгу. Должно быть, они читали друг другу вслух, поскольку упомянута лишь одна книга – там, в солнечном монастыре в лагуне, декламируя на странном языке, который итальянцы презирали и на котором были созданы образчики лучшей поэзии в мире[42].

Через несколько лет один преследуемый государственный служащий, с трудом пытавшийся сохранить разваливающееся правительство Карла I, столкнувшись с многочисленными вызовами своего времени и оставшись почти без помощи, заявляет другу, что он не может «исполнять Пирама, Тисбу и также Льва»[43]. Вскоре после того королева Генриетта Мария, спеша с севера с оружием и боеприпасами для мужа – словно более веселая и не такая мстительная Маргарита Анжуйская – переночует в Стратфорде, на новом месте, в гостях у дочери Шекспира. Позже король, узник Холмби-Хаус, будет читать его пьесы в часы отдыха и оставит пометки на полях своим мелким разборчивым почерком. В еще более мрачный момент Джон Кук, генеральный атторней, готовясь предъявить обвинение королю от имени «моих клиентов и народа Англии», вспомнит слухи об отравлении короля Якова Бекингемом и о нежелании Карла расследовать дело. Если бы король больше читал Священное Писание и меньше Шекспира, злорадно писал Кук, он бы знал, что его долг заключается в том, чтобы отомстить за смерть отца[44]. Если бы Джон Кук знал Шекспира так же хорошо, как знал он Библию, он бы, возможно, вспомнил Гамлета.

Вместе с изменившимся вкусом эпохи Реставрации Шекспир вернулся на сцену, играл в другой манере и иногда менял текст. Женские роли теперь исполняли женщины. Принц Руперт, суровый ветеран сухопутных и морских войн, влюбился в первую известную Дездемону, пепельную блондинку Маргарет Хьюз, с ее мягким валлийским выговором, ухаживал за ней и сделал ее своей:

Чуть позже Драйден предложил свою исправленную версию «Бури» искушенной публике эпохи Реставрации, принося извинения за перемену в этом старомодном тексте:

Драйден был слишком хорошим поэтом и слишком хорошим критиком для того, чтобы не почитать Шекспира, но ему казалось, что магический элемент в сюжете нуждается в каком-то оправдании в век возрожденного Королевского общества, Кристофера Рена, Роберта Бойля и Исаака Ньютона.

Можно долго спорить о том, во что верил или не верил Шекспир. В работе ему помогали не сверхъестественные, а вполне естественные «волшебные силы». Сегодня, когда научная революция, только начинавшаяся в его последние годы, произвела невообразимые перемены в каждой области мышления, в каждой области жизни, его волшебство работает по-прежнему. Он говорит с нами по-другому, но не менее правдиво, чем говорил с нашими предками в Англии при короле Якове I и королеве Елизавете I.

Перед красотой и истиной такой глубины и гармонии исторические размышления о природе эпохи и отношении к ней поэта кажутся неуместными:

1964