Был ли разрешен вопрос Реформации в Англии к 1603 году, когда умерла королева Елизавета? Был ли он разрешен в других странах Западной Европы? К тому времени прошло уже более полувека со смерти Лютера. Дискуссии, споры, войны, мученичество, резня – достаточно для жизни трех поколений, чтобы Фрэнсис Бэкон написал:

«Поистине, это значит ниспосылать святого духа не в виде голубя, но ворона или грифа и водружать на ковчеге христианской церкви флаг пиратов и убийц»[10].

Еще один англичанин, Ричард Хукер, англиканский священник и влиятельный богослов, описывая конец беспокойного XVI века, призывал англичан к примирению и компромиссу. Казалось, в материковой Европе монархи и представители духовенства различных конфессий по крайней мере смирились с взаимным сосуществованием. После Аугсбургского религиозного мира[11] правители многочисленных германских княжеств получили право навязывать подданным собственную веру, поэтому в пределах свободной структуры Священной Римской империи под верховным правлением императора-католика сосуществовали католические, лютеранские, а позже и кальвинистские государства. Во Франции после 1598 года, когда по приказу Генриха IV был составлен Нантский эдикт, гугеноты получили право исповедовать свою веру. Их права в дальнейшем были закреплены рядом военных и территориальных уступок. Хотя владения короля Испании оставались закрытыми для протестантских влияний, протестантизм проник в наследственные земли их австрийских, венгерских и богемских кузенов-Габсбургов, и в 1609 году протестанты Богемии добились гарантии веротерпимости. Благодаря принятым законам казалось, что после долгого периода войн и борьбы в Европе воцарятся религиозное разнообразие и мирное сосуществование.

Но что на самом деле случилось в XVII веке, который мы, оглядываясь назад, представляем себе началом Нового времени, веком науки, веком Галилея и Ньютона? Вопреки тому, что можно было ожидать, религиозные страсти вспыхнули вновь. Одно за другим грубо нарушались соглашения, которые, казалось, сулили мир. Так, в Англии вооруженные силы пуритан разорвали договор с англиканской церковью и отправили на эшафот и архиепископа Кентерберийского, и короля. Во Франции на гугенотов периодически нападали и постепенно лишали их особых привилегий, пока в 1685 году не аннулировали Нантский эдикт, после чего тысячи человек вынуждены были либо сменить веру, либо отправиться в ссылку. В 1618 году, через сто с лишним лет после того, как Лютер вывесил на двери церкви в Виттенберге свои «Девяносто пять тезисов», в Центральной Европе вспыхнула Тридцатилетняя война. Она началась с мятежа протестантов в Богемии и стала самой кровавой и самой ожесточенной войной, разразившейся в результате Реформации (она же стала и последней). По результатам Вестфальского мира 1648 года протестантизм понес тяжелые потери. Его сторонники потерпели поражение в Богемии, во всех австрийских владениях и на крупных территориях Южной Германии.

Но насколько важную роль играла религиозная составляющая в конфликтах, которые характеризуют второе столетие после начала Реформации? Конечно, в то время, как и на более ранних стадиях истории, правители-единоверцы далеко не всегда сражались на одной стороне. Объединенным усилиям со стороны католических держав мешало династическое соперничество между правящими семьями Франции и Испании, которое началось в XVI и продолжилось в XVII столетии.

Государственные деятели, жившие в то время, часто утверждали, что религиозные притязания их противников – не что иное, как прикрытие их политических амбиций или экономической алчности. Зато свои религиозные притязания они называли совершенно искренними. Так, например, отец Жозеф, набожный советник кардинала Ришелье во Франции, был убежден, что король Испании и династия Габсбургов в целом поддерживают католицизм лишь для того, чтобы под предлогом веры укреплять собственную власть. Вот пример с другой стороны: вот как всесильный Страффорд, сторонник Карла I, писал о восстании пресви-териан-ковенантеров[12] в Шотландии:

«Это не война за благочестие во имя Христа, но война за свободу их собственных несдерживаемых неумеренной похоти и тщеславия, подобных тем, из-за которых Люцифер был низвергнут с небес».

В истории труднее всего установить мотив. Религиозный пыл никогда не был единственным мотивом в диспутах, возникавших после начала Реформации. Тем не менее он не так очевиден, как искренняя вера, которую никогда не игнорировали и которая иногда играла немаловажную роль. У некоторых отдельных личностей религиозный пыл, несомненно, преобладал, хотя он редко бывал свободен от примеси других соображений. Обновленная бурная волна религиозного конфликта, которая прокатилась по Европе в XVII веке, возникла во многом из-за естественного соперничества растущих национальных государств, но национальная и династическая враждебность раздувались и вдохновлялись среди католиков благодаря воинственному духу Контрреформации, а среди протестантов – благодаря влиянию Кальвина и его последователей.

В XVI веке получила развитие идея сильного централизованного национального государства, как правило, монархии, хотя и не всегда. То же самое продолжалось и в XVII веке и получило самое мощное выражение во Франции при Ришелье и позже, при Людовике XIV. Поэтому религия, которая бросала вызов власти правителя или была потенциально враждебной интересам государства, подвергалась преследованиям. Кальвинизм, будучи самой активной из ветвей протестантизма, представлял очевидный вызов и светскому государству, и тем более монархии, потому что стремился к теократии и правлению Божьих избранников.

Преследование гугенотов во Франции, пуритан в Англии и пресвитерианцев в Шотландии стало логическим воплощением централизаторской политики верховной власти. Но нельзя сбрасывать со счетов и религиозный мотив. Ришелье считал первостепенным долгом правителя обращение подданных-еретиков в истинную веру, и подлинная набожность Людовика XIV под суровым влиянием мадам де Ментенон стала, несомненно, одним из решающих факторов, способствовавших конечной отмене Нантского эдикта. Разумеется, и преданность Карла I англиканской церкви не подвергается сомнению.

С другой стороны, сопротивление пуритан, возникшее из-за преследований в Шотландии и Англии, несомненно, набрало силу от религиозного пыла, который преображал и сопровождал более мирские мотивы мятежников. Движение ковенантеров в Шотландии началось как протест против епископального управления и англиканской литургии, но в своей начальной форме протест несомненно носил чисто религиозный характер. Не последнюю роль сыграли и национальная гордость, презрение к англичанам, боязнь аристократов, что у них отберут достижения Реформации, а также личное стремление к власти. Но история движения примечательна возникновением преобладающей, крайне религиозной группы; эти люди, не желая идти на компромисс с совестью, отталкивали потенциальных союзников, проводили чистки среди военного командования и потому сузили круг своих сторонников, что привело их восстание к неизбежной катастрофе. Здесь было больше веры, чем своекорыстия.

Мотивы так называемой «пуританской революции» в Англии были более сложными. Мы знаем о конституционной борьбе между парламентом и королевской властью. В современных исследованиях много пишут о желании мелкопоместного дворянства (джентри) в парламенте расширить политическое влияние, сохранить и улучшить свое экономическое положение и учредить для себя свободу действия против королевской власти. Но нельзя сбрасывать со счетов и естественную связь английской революции с религиозной войной, которая в то время бушевала в Европе. В начале XVII века кальвинизм получил широкое распространение среди английского дворянства, поэтому пуританство стало религией сопротивления королевской власти. Положение обострилось после начала Тридцатилетней войны из-за внешней политики Якова I и Карла I, которые, если не считать короткой интерлюдии, объединились с испанско-австрийскими Габсбургами, то есть с воинственной католической европейской партией; это, конечно, означало объединение с традиционным врагом, испанцами, чье владычество на море по-прежнему препятствовало английской морской и колониальной экспансии. Таким образом, религиозные и экономические протесты против политики короля подкрепляли друг друга.

Положение еще больше осложнялось из-за благосклонности короля к арминианцам. Арминий был нидерландским реформатором, который внес изменения в учение Кальвина о предопределении, выборности и благодати. Дортский (Дордрехтский) синод объявил его еретиком. Дортский синод играл для ортодоксальных кальвинистов такую же роль, что и Тридентский собор для католиков; поэтому образованные пуритане в Англии пришли в ужас из-за поощрения арминианского влияния на англиканскую церковь. Но и образованных, и необразованных равно смущала не сама по себе доктрина Арминия, сколько ритуал, который заново ввели в службу его последователи-англикане. Свечи, облачения, коленопреклонение – все это они сочли уступкой папизму.

Король, который поощрял столь нежелательные элементы в церкви, а также поддерживал союз с католической Испанией, едва ли мог бы избежать оппозиции. Многие его противники были искренне верующими. В конце концов, их братья-протестанты в Европе страдали от перемен к худшему и возвратов к прошлому, характерных для 1620– 1630-х годов. Богемия была утрачена, Рейнскую область оккупировали испанские войска, беспомощные беженцы-протестанты хлынули в Англию. Подобные вещи возбуждали праведный гнев против политики короля.

Обратив свой взор к континентальной Европе, мы находим такое же смешение мотивов. Богемское восстание 1618 года, которое послужило началом Тридцатилетней войны, было отчасти религиозным, отчасти националистическим, а отчасти – результатом работы честолюбивой фракции местных аристократов. Усмиряя восстание и подавляя все формы протестантизма в своих наследственных владениях, Фердинанд II, император из династии Габсбургов, укреплял свою власть. Кроме того, он счел удобным расплачиваться со своими сторонниками и командирами своей армии участками богемской земли. Можно провести поучительное сравнение экспроприации, проводимой Фердинандом у богемцев-протестантов, и экспроприации у ирландцев-католиков, проводимой Оливером Кромвелем по тем же причинам. Но хотя у Фердинанда имелись сильные светские мотивы для нападок на протестантизм, он также действовал в соответствии с торжественным обетом, который принял в юности у гробницы Богоматери Лоретской: искоренить ересь в своих землях.

Многочисленные литературные источники, а также личные письма и дневники того периода свидетельствуют о глубоком и далекоидущем обновлении религиозности. Среди экстремистов, как католиков, так и протестантов, наличествуют равные признаки возрождающейся надежды на то, что с помощью священной войны христианский мир может снова объединиться в одной вере. Посол Франции в Шотландии в 1643 году такими словами передавал настроения среди ковенантеров:

«Они откровенно говорят, что испытают удачу в самой Франции… они убеждены, что побьют всех принцев в христианском мире… Недавно, выступая в дворянском собрании, генерал Лесли сказал: подумайте, как славно было бы перед Богом и людьми, если бы нам удалось выгнать папистов из Англии и гнать их до самой Франции… насадить nolens volens нашу веру в Париже, а оттуда пойти на Рим, выгнать антихриста и сжечь город, который распространяет суеверие»[13].

Конечно, слова генерала можно назвать нелепым хвастовством, но он был не одинок. Та же идея встречается, например, в «Горацианской оде на возвращение Кромвеля из Ирландии» Эндрю Марвелла.

Католики тоже считали, что отвоевание Европы для церкви вполне реально. В 1629 году армии Фердинанда II дошли до Балтийского моря, и искоренение протестантизма на севере Европы казалось делом возможным.

Продвижению Контрреформации в очередной раз помешало соперничество между двумя ведущими католическими державами, Францией и Испанией. Доктор Элтон описал, как конфликт между Габсбургами и Валуа способствовал распространению Реформации вплоть до 1555 года. Почти столетие спустя основная схема осталась неизменной. Габсбурги по-прежнему управляли в испано-австрийском объединении, а династическая ревность французских Валуа перешла по наследству их преемникам-Бурбонам. После того как австрийские армии Габсбургов, пронесясь по югу Германии и Богемии, дошли до Балтики, когда армии испанских Габсбургов стояли на Рейне, в действие вступила Франция. Кардинал Ришелье субсидировал Густава II Адольфа, протестантского короля Швеции, чтобы тот вторгся в Германию и переломил ход войны. После его гибели в битве при Лютцене в 1632 году протестантам оставалось все больше полагаться на французские деньги и французские войска. Подобно тому, как соперничество Валуа и Габсбургов способствовало распространению Реформации, так и соперничество Бурбонов и Габсбургов препятствовало дальнейшему распространению Контрреформации.

Понимая, что католики снова перешли в наступление, протестанты предприняли несколько попыток объединиться. Но инициатива в основном исходила от проповедников и мыслителей и не отражалась на взглядах правителей – лютеран и кальвинистов. На протяжении сорока с лишним лет, начиная с 1630 года, по дворам монархов-протестантов и по протестантским собраниям носится печальная фигура Джона Дюри. Хотя Дюри был кальвинистом, он мечтал о союзе протестантских церквей и трудился ради этого всю свою жизнь – тщетно. Время от времени как в личных письмах, так и в публичных выступлениях он призывал правителей и духовенство к взаимному доверию:

«Пусть нашей целью будет… очищение сердца от желания служить интересам одной стороны, главным образом для того, чтобы позлить другую. Ибо „тот, кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, ибо тьма ослепила ему глаза“[14]… Тот, кто не верит ближним своим, не дает им поверить в него, а тот, кто боится других, вселяет в них повод бояться себя самого… Ибо, если я не могу заставить дух свой довериться ближнему, как мне ожидать, что его дух поверит мне?»[15]

Дюри стремился к союзу', он не призывал к терпимости и не верил в нее. В изящном сочинении, опубликованном в 1644 году, он отвергал просьбу английских индепендентов к отдельному существованию и форме организации:

«Свобода, к которой мы призваны во Христе, не дает повода к отдельности или позволению разбить узы духовного единства; это может стать поводом проявления общественной терпимости к различным церковным руководствам»[16].

В середине XVII века к веротерпимости еще относились с беспокойством даже умеренные. Идеалом Ричарда Хукера был союз, при котором в одной церкви сочетались различные, но не разнородные течения. К такому же идеалу стремился и Джон Дюри. Союз и примирение – это хорошо, а терпимость плоха, потому что ведет к безнравственным крайностям. Произошедшая в предыдущем столетии революция анабаптистов в Мюнстере напугала протестантов так же или даже сильнее, чем католиков. В целом считалось, что, если религию в каком-то смысле не сдерживать, не будет конца невежественным самоназначенным пророкам, которые проповедуют кощунственные и безнравственные доктрины. Амстердам, где допускалась большая степень свободы, печально славился большим количеством возникших там сект; нередкими были шутливые ссылки на их «амстердамские мнения».

Во время гражданской войны в Англии, когда государственная цензура ослабла, множились проповедники всех видов. Тогда же укоренились некоторые ценные идеи, которые сохранились до нынешнего дня. Самой распространенной из многочисленных независимых групп были баптисты. В тот период религиозной анархии появилось множество пророков и проповедников; в конце концов самым заметным и влиятельным оказался Джордж Фокс, основатель секты квакеров. Однако многие проповедники были просто невежественными и истеричными болтунами, которых небезосновательно осуждали равным образом более серьезные англикане и пуритане:

Как гусеницы в капусте корявой, Роятся повсюду безумцы лукавые – В подвалах, амбарах, в канавах и банях, В конюшнях, дуплах и в больших погребах… Питаются жиром послушных овечек, Что верят им больше, чем собственной печени…

Грязны и отвратны, и духом нечисты Они – раскольники и сепаратисты… Не зря говорится: где ересь цветет – Там истина вскорости тихо умрет[17].

Считалось, что веротерпимость лишь поощрит таких лжепророков. Поэтому к терпимости в первую очередь призывали сами «раскольники и сепаратисты». Так, Роджер Уильямс покинул Англию ради большей свободы в Новой Англии, но, не поладив с суровыми кальвинистами в Массачусетсе, основал собственную колонию в Род-Айленде. В своем памфлете, опубликованном в 1644 году, он нападает на то, что называет «кровавой доктриной преследования», и утверждает, что терпимость к язычникам, евреям и туркам, а также всем ветвям христианства согласуется с христианским духом. Его идеи сочетали широкое предвидение с практическим здравым смыслом:

«Навязанное единство религии в национальном или светском государстве ограничивает гражданина и верующего и отрицает принципы христианства и гражданственности… Допущение иных конфессий и верований, чем приняты в государстве… способствует прочному и долгосрочному миру; ради единства гражданского повиновения со стороны всех надобно лишь добиться твердых заверений, соответствующих мудрому гражданскому состоянию»[18].

Роджер Уильямс нащупал слабое место. Если можно добиться гражданского повиновения, не должно быть трудности и в терпимом отношении к чисто религиозным мнениям. Неразрешимая проблема заключалась в том, что многие религиозные мнения по сей день включают политические действия, способные подвергнуть опасности государство. До тех пор, пока религия служит предлогом к войне между нациями, иная вера внутри государства может вступить в противоречие с национальной лояльностью.

Тем временем все сильнее ощущалось, что определенные мнения настолько кощунственны, что представляют собой нравственную угрозу для общества. Через четыре года после того, как Роджер Уильямс выпустил свой призыв к терпимости, английский парламент, большинство в котором составляли пресвитерианцы, провозгласил «декрет о наказании за богохульные ереси», по которому атеизм и неверие в Троицу считалось преступлением, караемым смертной казнью. Наверное, будет справедливым указать, что преступлением считались не только соответствующие взгляды, но даже их преподавание', стоит добавить, что от такой ретроградной меры никто не пострадал.

Идея веротерпимости распространялась медленно и обычно под давлением какой-либо личной катастрофы. Так, после сокрушительного поражения шотландских ковенантеров и реставрации Карла II Сэмюел Резерфорд, один из самых несгибаемых лидеров ковенантеров, вынужден был признать: возможно, их дело потерпело поражение из-за недостатка духа любви.

«Наша публичная работа была слишком сосредоточена на конфискации, наложении штрафов и тюремном заключении, больше, чем на духовном сострадании к тем, кто, как нам казалось, мешал нашей работе. На наших собраниях мы больше увлекались цитированием и отстранением от бенефиций, чем духовным убеждением и работой над сознанием с христианскими кротостью и мягкостью… Все было бы лучше, будь у нас больше дней покаяния и поста… и если бы кротость и мягкость Господа нашего заняли больше места в наших сердцах, мы могли бы повлиять на отрицателей и противоположно настроенные стороны; и мы бы мягко привели их к Господу нашему Иисусу Христу, который любит не изнурять, но прижимать агнцев к груди своей»[19].

Примерно в таком же духе выразился Джереми Тейлор в 1650 году с англиканской стороны барьера в дни их преследований:

«Я дожил до того, что видел, как веру малюют на знаменах и выносят из церквей, и Бога славят не самого по себе, как Отца Господа нашего Иисуса Христа… но скорее как Господа воинств небесных… от какового звания он бы с радостью отказался, когда царство Святого благовествования проповедовалось Князем Мира»[20].

Однако в Англии после реставрации Карла II победа англиканской церкви сопровождалась новой вспышкой преследования нонконформистских сект. За этим теперь стояли откровенно политические мотивы, и после свержения Якова II принятый парламентом Акт о веротерпимости 1689 года дал английским нонконформистам право беспрепятственно исповедовать свою веру. Однако необходимо помнить, что терпимость не была абсолютной, потому что государственная церковь защищала себя от любой политической угрозы со стороны нонконформистов, изгоняя их из университетов и со всех публичных должностей. Подобное решение, которое, в свою очередь, превращало всех неангликан в граждан второго сорта, было бы немыслимым и совершенно неприемлемым для пуритан более раннего времени. Однако после многолетних преследований любые послабления стали желанными, и громадная экспансия английской торговли и промышленности, которая тогда только начиналась, дала нонконформистам желанный выход для их сил и талантов.

Однако терпимость, часто безмолвная и запретная, чаще всего приходила через понижение религиозной температуры. Так, во Франции XVIII века гугеноты, не уехавшие в изгнание, продолжали исповедовать свою веру неофициально, частным образом и тихо; они становились объектами преследования лишь время от времени. То же можно сказать и о католиках в Англии. Умы людей начали занимать новые теории, не обязательно связанные с религией. Интеллектуальный подъем постепенно уходил из богословия. Декарт, считавшийся самым влиятельным мыслителем своего времени, говорил, что вопросы, связанные с Богом и душой, «следовало разрешать путем не богословского, а философского спора». Тем самым конфликт смещался в более спокойную сферу. Самые пылкие души и лучшие умы обращались прежде всего к натурфилософии и исследованиям Вселенной. Обычные люди в конце XVII века больше не интересовались богословскими спорами и обвинениями. Их точку зрения, наверное, можно подытожить словами поэта Драйдена:

Вера – не в изысканьях тщетных, То, во что верить, – просто и светло… Утешенье, что меркнет в тумане, Оно нам дано как крыло:

Церковь гласит – прими ее слово, Разум свой укроти, не губя.

Споры лишь мир оскорбляют снова, Сея раздор, никого не любя.

Туманных учений не стоит касаться, Общего блага лучше держаться[21].

1965