Избежать Мартина Лютера невозможно. Принимаем мы его или отвергаем, восхищаемся им или ненавидим его, знаем, кто он такой, или пребываем в полном неведении, мы не можем обойти последствия того, что он сделал для Европы, а через Европу – для той большой части мира, на которую оказало влияние европейское мышление. Поэтому кажется целесообразным познакомиться с ним поближе. Впрочем, из всех великих противоречивых исторических фигур он, наверное, фигура самая противоречивая; на него трудно смотреть объективно и точно. Начиная с той апрельской недели 1521 года, когда на Вормсском рейхстаге упрямый монах встал лицом к лицу с упрямым императором и кажущееся единство западного христианского мира пошло трещинами, невозможно рассматривать Лютера иначе, чем с той или другой стороны большого раскола.

С одной стороны, есть величественный пастор с упрямым добрым лицом, какие часто встречаются в немецких книжках с картинками и на немецких скульптурах, решительный великан, который произносит свое знаменитое: «На том стою и не могу иначе». Есть и противоположные предания о грубом, лживом монахе, которого грызло невыразимое отчаяние эгоиста. Время от времени в моду входили другие версии – Лютера представляли немецким националистом или мелким буржуа, занявшим правильную позицию в классовой борьбе. Хотя ни одна из версий не является всецело безосновательной, принимая во внимание огромное количество трудов Лютера, все они частичны и непоследовательны и потому вводят в заблуждение. Кроме того, среди них нет ни одной, которая является или будет приемлемой для всех. Личность Мартина Лютера давно потонула в его деяниях, а деяния его куда противоречивее, чем достижения любого другого европейца, в зависимости от времени, места и точки зрения.

Однако периодическая переоценка Мартина Лютера является необходимой не только в свете погони за объективной истиной, здесь столь уклончивой, но и для того, чтобы проанализировать и направить мощные силы, унаследованные из прошлого, которые живут и работают в сегодняшнем мире. Влияние Лютера, равно на радость и на горе, еще не истощилось, и сейчас, когда прошло несколько столетий с его смерти в Эйслебене 18 февраля 1546 года, появился повод заново пересмотреть наше отношение к нему и его – к нам.

За последние пятьдесят лет на восприятие Лютера сильно повлияли два события. Первое – спад религии как направляющей силы в западном мире, а второе – политическое развитие Германии. Именно размер того влияния, которое еще оказывает Мартин Лютер на наше воображение, повинен в том, что оба эти явления время от времени приписывают ему: первое – потому что он разделил и поэтому, что спорно, ослабил влияние организованной веры, второе – из-за его роли в создании немецкой нации.

Печальный исторический период отделяет нас от того времени, когда распространенной точкой зрения на великого реформатора в Великобритании был взгляд Роберта Браунинга на «великого грубого старого Мартина Лютера». Тот же период отделяет нас от тех дней, когда Карлейль радовался, что поражение хвастливой, тщеславной Франции обеспечило счастливый подъем на нашем континенте серьезной, богобоязненной Германии. События, доказавшие на примере Карлейля, что и пророки могут ошибаться, не пощадили репутацию Лютера, ибо роль, которую он сыграл в создании немецкой нации, была основополагающей. «Никогда не было немца, – писал И. фон Дёллингер[8], – который так всецело понимал, более того, чей дух, сказал бы я, был так всецело поглощен его нацией… Разум и дух немцев находились в его власти, как лира в руках музыканта». В самом деле, Лютер, менее, чем любая другая великая фигура, порожденная немецкой нацией, способен избежать последствий того, что он немец; и последствия сегодня уже не те, что были когда-то. Доктор Т.М. Линдсей завершил свой труд 1900 года «Лютер и немецкая Реформация» уютным размышлением о том, что «Лютер принадлежит к лучшим представителям Германии как благодаря своему терпеливому трудолюбию, любви к тихой домашней жизни рядом с женой и детьми, любви к музыке, так и благодаря способности, если позволяет случай, жечь своих врагов на медленном огне». Современная школа, представители которой считают Лютера духовным предком Гитлера, видит в нем еще один тип немца. Различие между точками зрения не столько результат промежуточных исследований и открытий, сколько двух мировых войн, в которых повинна Германия.

Более тонко положение Лютера скомпрометировала неудача либерального эксперимента XIX столетия. В той мере, в какой Лютера, как ни странно, в либеральной традиции считали одним из великих освободителей человеческого духа, ценность того, что он отстаивал, увяла с растущим цинизмом и жаждой власти, которая характеризует XIX век.

С одной стороны, сместились акценты; с другой стороны, прекратились нападки на подобострастные политические доктрины Лютера и на его личное раболепие перед власть имущими. Одна группа критиков, тоскующая по прекрасному, дисциплинированному и объединенному христианскому миру, который, по их не слишком обоснованным представлениям, когда-то существовал, осуждала его за то, что он официально поддерживал авторитарное государство. Человека, в котором когда-то видели освободителя человеческого духа, теперь все чаще представляли как того, кто подчинил духовное материальным ценностям, а церковь – государству. Хлесткая характеристика Мэтью Арнольда, назвавшего Лютера «величайшим из обывателей», пренебрежительно повторялась теми, кто признавал в Лютере обывателя, но не видел его величия.

Таким образом, в XX веке Лютер сталкивается с осуждением через искаженную перспективу. Искажение необходимо исправить, если мы хотим лучше понять его самого и его учение. Понять их важно, ибо Лютер по-прежнему играет роль в возрождении своего народа и в борьбе между материальными и духовными ценностями, которая достигла такой острой фазы в наше время. Более того, из-за того, что наше время так разительно отличается от его времени в тех самых предпосылках, на которых основаны человеческая жизнь и нравственные ценности, с его учением возникает много недоразумений. Лишь попытавшись устранить эти недоразумения и понять, что означало учение Лютера в его время, каков был расклад сил и в чем ограниченность его взглядов, можем мы снова понять суть его основной идеи.

Элементы, составляющие его вулканическую силу, нетрудно различить как из его собственных сочинений, так и из комментариев его современников. Лютер был выдающимся оратором, обладавшим «ясным, звонким, чистым голосом». Он говорил бегло, выразительно, но «не кричал», а главное, обладал достаточным сочувствием для того, чтобы доносить смысл своих речей до слушателей. Откровенный противник вычурной, оторванной от жизни проповеди, он верил в проповедь для простых людей на знакомом им языке. Возможно, такой дар пришел к нему легко, даже слишком легко. Его речи наполнены многочисленными простыми, «домашними» образами, простой, земной графикой. Лютер стал одним из первых великих стилистов народной речи. Он пользовался еще не до конца сформированным народным языком, ярким, цветистым и ритмичным, с мастерством художника. Откровенно и естественно передавая свои мысли на разговорном немецком языке, каким говорили простые люди, и тщательно заботясь о том, чтобы суть его речей была понятна представителям низших классов, он выказывал подлинную душевную демократию, которая вступала в резкое противоречие с его политическим учением. В первую очередь именно поэтому Лютер так глубоко укоренился в традиции своей страны. Он овладел языком, на который до него оказала глубокое влияние только Библия. Возможно, он – автор самого поразительного, внушительного и глубоко личного перевода в истории.

Кроме того, Мартин Лютер обладал колоссальной уверенностью, без которой не может существовать ни один великий реформатор. Конечно, и его иногда одолевали сомнения, размышления и смутные терзания эгоцентрика, воспитанного в сильной мистической традиции; но отчаяние в нем всегда уступало великой, всепоглощающей уверенности. Было бы тщетно отрицать откровенность некоторых из его уверенных высказываний. Мерилом истины для него служило Священное Писание, но интерпретация текстов, а позже и перевод на немецкий язык принадлежали ему. Таким образом, то, что Лютер говорил о Священном Писании, то, что он делал из него, превращалось в истину. Он отрицал как неподлинное то, что ему не подходило, например, Послание святого Якова, где на полях содержится его пометка: «Это ложь». Более того, в ключевом отрывке «Послания к римлянам», благодаря которому он сам проникся уверенностью в том, что спасение обретается только через веру, в версии на немецком языке он вставил пропущенное в оригинале слово «только», дабы подкрепить свой довод. «Правда, этих четырех букв, sola, нет в латинском и греческом текстах, – оправдывается он, добавив с жаром: – И болваны смотрят на них, как коровы на новые ворота». Можно подумать, что таким образом он оскорбляет и ученых. Лютера, глубоко убежденного, что он знает, что имел в виду святой Павел, невозможно было сдвинуть с места.

Помимо огромной уверенности, он обладал и великим мужеством. Из-за того, что угрозы, от которых он бежал, были не столь значительными, как те, с которыми столкнулись многие другие реформаторы, мы слишком быстро забываем, что Лютер подвергался очень большим опасностям – и знал об этом. Обнародование 95 тезисов в Виттенберге и, более того, сожжение папской буллы были актами неповиновения, выполненными при народной поддержке. И путешествие для встречи с императором на Вормсском рейхстаге, невзирая на популярность Лютера в Германии и покровительство курфюрста Фридриха Саксонского, требовало подлинного мужества. Яна Гуса, в обстоятельствах во многом сходных, схватили и сожгли в Констанце, а ведь всего за несколько месяцев до своего путешествия, во время диспута с Экком в Лейпциге, Лютер признался: он не до конца убежден в том, что воззрения Гуса были еретическими. Таким образом, когда он говорил о том, что идет в Вормс, чтобы встать в пасти бегемота, между его огромными зубами, и признать Христа, он не хвастал и не шутил. Мужество, которое он выказал в том случае, нельзя недооценивать, потому что огромные зубы бегемота на самом деле не щелкнули, пока он не оказался далеко от их хватки. Напрасно Священная Римская империя наложила запрет на деяния воинственного монаха-еретика, который к тому времени уже благополучно укрылся в Вартбурге.

Помимо уверенности и мужества, Лютер обладал большой физической и духовной энергией, которая придавала силы потоку слов – написанных, произнесенных в разговоре или с кафедры. Он прекрасно понимал, что энергия выдает его ученость; грубость и прямота доводов стала ценой, заплаченной за огромное рвение. В этом он противопоставлял себя осторожному Ф. Меланхтону. «Я рублю деревья, – говорил Лютер, – а Филипп их сажает». Эразма Роттердамского он презрительно называл Verba sine re («словами без смысла»), себя же он описывал как Res sine verbis («смысл без слов»), прекрасно сознавая, что позыв к действию у него обгоняет более медленные процессы мышления. Он готов был излагать свои идеи и сражаться до того, как мысли обретали четкие формулировки. О нем хорошо говорили, что «его слова были наполовину битвами». В этом заключалась их сила, пока он жил и изрекал их, и их слабость, когда они оставались в тишине напечатанной страницы и подвергались недружелюбному анализу.

В начале XVI века устное слово считалось столь же мощным, сколько и слово написанное. Проповедь и диспут имели равный вес, а в некоторых случаях весили даже больше, чем печатная страница. В устной речи к смыслу добавлялось все богатство жестикуляции и интонации; иногда они меняли значение слов, позволяя убеждать слушателей гораздо больше. Сегодня нам это непонятно; возможно, благодаря появлению радио чаша весов снова сдвинется и устное слово получит преимущество по сравнению с письменным; процесс уже начался. Подобный сдвиг выразительности дал еще один вспомогательный повод для недопонимания Лютера, у которого подтекст часто и очевидно вытекал из богатой выразительности интонации и жестикуляции, что на бумаге совершенно утратилось.

В его речах большое место занимали сильные, грубые выражения, дополнявшие его огромное красноречие. Не то чтобы пылкость и грубость удивительны для Саксонии XVI века с ее крестьянами и шахтерами, ведь народная разговорная речь в любые времена не отличается особой рафинированностью. Слова изливались из него потоками на кафедре, за столом, в религиозных диспутах и домашних беседах; лишь небольшая часть его речей, «Застольные беседы», занимают шесть томов формата кварто (в У₄ долю листа) в авторитетном Веймарском издании трудов Лютера. Этот неочищенный поток, который к месту и не к месту и не всегда точно переписывали, дает достаточно материала для многочисленных портретов Лютера. В том числе некоторые современные критики изображали его грубым, сентиментальным, подобострастным немцем. Когда материала так много, нетрудно найти цитату, которая подкрепит любое суждение; так, можно видеть перепады настроения Лютера от воинственных диатриб к льстивому подобострастию перед князьями, или от возмущенных нападок на взбунтовавшихся крестьян – часто приводят печально знаменитый призыв убивать их как бешеных собак – к слезам, которые он проливал над замерзшей фиалкой. Могучему и плодотворному разуму Лютера была свойственна непоследовательность, для которой у него имелось много поводов; однако его характер отличался основательностью. В самом деле, она была существенной частью его величия, ключ к das Allgemein Menschlich (общечеловеческому) в нем, что придавало и по-прежнему придает ему непреодолимую силу. Но попытка с помощью остроумных аналогий и дешевых противопоставлений принизить личность Лютера откровенно вводит в заблуждение.

Немногие захотят отрицать, что политическое влияние Лютера на Европу и на Германию было несчастливым. Его врожденный консерватизм, умышленное подчинение им церкви государству и доктрина подчинения светской власти заложили прочный фундамент для построения бюрократически-автократического государства. Однако тем, кто пылко обвиняет Лютера в политических неудачах Германии, необходимо помнить, что первые примеры светского государства, которое он так активно стимулировал, находились за пределами Германии, например, во Франции времен Ришелье. Более того, распространение лютеранства в Скандинавских странах, судя по всему, не имело политических последствий, сравнимых с теми, какое оно получило в Германии.

Простая истина, связанная с политическим учением Лютера, заключается в том, что с ним сыграло шутку время, в чем он едва ли может быть виновен. От него, жившего в глубоко религиозную эпоху, нельзя ожидать понимания последствий его политических взглядов в периоды, когда религиозные предпосылки, на которых они были основаны, утратили свое значение. Лютер относился к светской власти с покорным подобострастием, потому что со светской властью, принадлежащей земному миру, можно было почти не считаться. Духовная, внутренняя жизнь человека, его единственно подлинная жизнь должна была проживаться отдельно от жизни материальной. Лютер сердцем и душой принадлежал к эпохе веры. Он вряд ли мог себе представить мир, в котором духовная жизнь человека и потусторонний мир оказались, в большой степени или целиком, обесценены. Его отношение к государству основывалось на его оценке сравнительной значимости светского и духовного, причем первое он оценивал столь нелестно, что ему едва ли стоило уделять даже поверхностное внимание. В сочинениях Лютера нет ясной теории; скорее, они представляют собой ряд завуалированных умозаключений, тяготеющих к принятию сложившегося порядка вещей. В конце эпохи Возрождения это означало принятие сильной власти, и, поскольку одобрение официальной церкви считалось необходимым, это означало согласие с квазисвятостью светской власти. Господь поставил князей управлять нашим несовершенным и преходящим миром. Поэтому политические убеждения Лютера следует рассматривать в строгом соответствии с его презрением к миру. Для него наш мир был «постоялым двором дьявола»; он считал, что близятся последние времена, времена Апокалипсиса. Существенным в учении Лютера является то, что мирское не имеет значения. Подобное отношение, изложенное в виде доктрины, оправдывало слабость человека перед чудовищными измышлениями; но оно же устанавливало стандарт христианских ценностей за пределами и превыше всех систем и наделяло человека духовной силой, которую не могла поколебать никакая система материальной политики. В любом случае одному аспекту его учения не уделялось достаточно мыслей: дополняют ли взгляды Лютера на государство печально известные политические слабости немецкого народа, или немецкий народ просто приспосабливает определенные стороны учения Лютера, чтобы они подходили к обстоятельствам, никоим образом с ним не связанным?

Сегодня стоит компенсировать соотношение сил учения Лютера, особенно в Германии, сделав акцент на его религиозных переживаниях. Ибо в Германии он проповедовал вероучение, которое является чистой демократией. Он бежал от сковывающих уз политики, непременно противоположной религии, ведь Царство Божье – не от мира сего.

В силу своих убеждений он в первую очередь не подобострастный подданный какого-нибудь светского правителя и не защитник собственности и закона от мятежа и анархии. Он – человек просветленный, человек, которого посетило озарение.

Его слова о том, что должно жить только верой (он наверняка добавлял свое «только», так как это было частью его озарения, независимо от того, говорил так святой Павел или нет), постулируют активную ответственность индивидуума. Необходим акт веры; изменение мнения – это всё. Подобно всем озарениям, его озарение можно назвать простым и не новым, хотя оно и было новым для него, и одновременно таким личным и таким всеобъемлющим, что в испорченной атмосфере того времени он ощущал потребность распространить его на всю церковь. Лютер требовал, чтобы вся церковь, какую он знал, изменила свое мнение; разумеется, если вспомнить, как Тецель[9] торговал вразнос индульгенциями и хитростью не уступал античному Автолику, казалось, что изменить точку зрения давно пора.

Официальная церковь ответила Лютеру, обвинив его в ереси и потребовав отречения. Он не желал отрекаться. Поэтому вместо подлинной Реформации начался раскол, а вследствие раскола родилась слабая молодая раскольническая церковь, которой предстояло развиваться под крылом светской власти, – у Лютера не оставалось иного выхода. Отсюда парадокс: подобострастие лютеранской церкви выросло из смелого признания Лютером независимости человеческой души. Это не единственный парадокс. Можно утверждать, что Лютер завершил труд Гильдебранда, расшатав Священную Римскую империю; и равным образом – что он уничтожил труд великих средневековых пап, расшатав превосходство Рима. Можно равным образом утверждать, что он стал архитектором немецкого единства и что он повернул немецкое единство вспять на века, положив начало религиозному расколу. Но величайший парадокс заключался в том, что его учение о внутренней ответственности человека перед самим собой и Богом привело на практике к его светскому подчинению государству, которое только и могло гарантировать выживание реформы.

Человек, которого посетило озарение, не способен умолчать о практических последствиях своего учения в узкой области политики; и несправедливо по отношению к Лютеру забывать о том, что его подлинной епархией было не государство, а душа человека.

1946