У Германии нет не только природных, но и политических границ, не требующих уточнения. Самой отчетливой естественной границей является море; на почетном втором месте – горы, если они достаточно высоки и бесплодны. Реки служат постоянным источником споров. Достаточно взглянуть на физическую карту Европы, чтобы понять, что у Германии нет четких очертаний. С точки зрения географии нет никакой причины для ее существования. Конечно, то же самое справедливо и в отношении других стран: государство – общность прежде всего политическая, а не географическая. Хотя неоспоримая граница – как у Великобритании – является преимуществом для государства, она ценна, поскольку необычна и вовсе не является необходимой для здорового роста.
Проблема Германии усугублялась еще и тем, что это бесформенное образование с плохо очерченными и непостоянными границами имело важное экономическое положение. На протяжении веков Германия господствовала над сухопутными и внутренними водными торговыми путями Западной Европы. Таким образом, благодаря своему географическому положению она служила основной магистралью и распределительным пунктом. Несмотря на крупные преимущества в сфере торговли, им противоречили сопутствующие политические неблагоприятные условия. Интересы народа постоянно отвлекались от их страны, в то время как государству не хватало необходимой центростремительной силы, способной противостоять внешним влияниям. Политическое развитие Германии шло и идет вразрез с ее культурным и экономическим прогрессом. Именно такое расхождение в ответе за некоторые противоречия в ее поведении.
Ни одно другое национальное государство так часто не меняло свои очертания или правителей, как Германия. С самого начала она развивалась бессистемно. Рост населения в Центральной Азии, откуда в IV–V веках устремились волны варварских племен, накрывавших Римскую империю, постепенно замедлялся. Опоздавшие обнаружили, что цивилизованные земли за Рейном и Дунаем уже переполнены. Германия, которая нигде, за исключением юга и запада, не считалась более чем аванпостом Римской империи, вдруг оказалась перенаселенной. Подобное положение нельзя назвать удачным, ведь натиск кочевников Востока продолжался еще долго после того, как дальнейшее движение на Запад стало невозможным. Хотя было бы опрометчиво давать политические характеристики многочисленным племенам, из которых впоследствии сформировалась будущая германская нация, стоит заметить, что они с самого начала были людьми «неимущими», вынужденными селиться на необработанных пустошах, потому что римскую Галлию и римскую Испанию, римскую Италию и римскую Африку уже заняли готы, ломбарды и вандалы.
Трудно сказать, повлияла ли такая остановка по пути на Запад на характер германцев. Конечно, на них в негативном смысле сказалось исключение из сферы римского влияния. Некоторые немецкие историки искали в истории своей страны резкий надлом между западными и юго-западными областями, лежащими на берегах Рейна и в верховьях Дуная, которые прежде принадлежали Римской империи, и областями за их пределами, где царила тьма. Разлом прослеживается не так отчетливо, как может показаться в теории. И все же в истории Германии смягчающее и благотворное влияние чаще шло именно с запада и юго-запада, хотя и растворялось в тусклой атмосфере северных равнин.
Ни один исторический разлом не проходит ровно. В ходе миграций не было мгновений, когда последнее племя, протиснувшись в пределы Римской империи, «захлопывало ворота» перед следующими мигрантами. Областям римских провинций на западе и юге суждено было в конце концов стать частями Германии; на севере же племена оказались по обе стороны границы античной империи. Франки дали свое название не только Франции, но и германской области Франкония. Если бы франки сохранили господство в северо-западной части Европы, было бы возможно слияние между романизированным и варварским миром. Франки сочетали в себе громадную жизненную силу варваров с большой приспосабливаемостью и политическим чутьем. Более того, они произвели на свет нескольких необычайно способных вождей и одного гения.
Типичные современные немецкие историки не считают Карла Великого французом. Карл Великий, величайший из франкских королей, подчинил язычников-саксов, живших на берегах Везера, и таким образом заложил первый форпост восточной экспансии Германии, подчинил большую часть раздробленного итальянского полуострова и восстановил в своем лице Западную Римскую империю. Земли, которыми он правил, покрывали территорию практически всей современной Франции, примерно треть современной Германии и около половины Италии. Государство Карла Великого ни в коем случае нельзя назвать идеальным с географической точки зрения. Во всяком случае, Италия была лишней. Однако, если бы эта франко-германская империя сохранилась, она объединила бы Европу и управляла ею, как управляла проблематичными германскими племенами. Характерно, что столица империи находилась на границе между цивилизацией и варварством, в Ахене на Рейне.
И французские, и немецкие историки связывают распад империи Карла Великого именно с неустойчивостью границы, проложенной по Рейну. В самом деле, трудно было провести более неудачную границу. Карлу, младшему внуку Карла Великого, досталась большая часть Франции; Людовик, второй внук, которого звали Людовик Немецкий, взял земли к востоку от Рейна; Лотарю, старшему и самому глупому внуку, досталась самая узкая полоса земли, какую только можно было выделить, чтобы она включала две столицы империи, Ахен как административный центр и Рим как центр духовный. Таким образом, узкая полоса, включившая в себя Рейн и альпийские перевалы, подчинялась слабому правителю и фактически была отдана на милость двух сильных соседей. Карл и Людовик быстро справились с Лотарем. Поссорившись из-за добычи, они едва не уничтожили и друг друга. Сейчас никто уже не может точно указать, где находится поле Фонтанетум, на котором столкнулись братья и их сторонники. Скорее всего, оно было где-то на границе с Фландрией, где имеются несколько позднейших полей сражений. Позже братья подписали мирный договор в центральной точке новой границы, в Страсбурге. Так появилась спорная земля. Лотарь же оставил после себя в Европе единственную зарубку: отзвук своего имени в названии провинции Лотарингия.
К востоку от спорных земель Германия начала развиваться как отдельная общность. Здесь, гораздо сильнее, чем в пределах античной Римской империи, ощущалось влияние старых племенных организаций. Они сохранялись еще долго после того, как сами племена перестали кочевать и страна вступила в эпоху феодальной раздробленности. Следы племенных законов прослеживаются в более долгих сроках кровной мести в Германии, а также в упрямом отказе подчинять местные привилегии любой общей системе правосудия. Еще в XVII веке отдельные преступники заявляли, что они имеют право подвергаться суду по тем законам, какие существуют в местах, где они совершали свои преступления.
Самым серьезным последствием такой неудачи нации растворить в себе племя стало ее действие на германский феодализм. Ни в одной другой стране Западной Европы бароны не получали такие далекоидущие права и так упорно не цеплялись за них. В своей борьбе против централизованной власти короля или императора они могли рассчитывать на поддержку своих подданных, которая сохраняла следы древней родовой преданности племенному вождю.
Эта мощная сила увеличивала опасность раскола, которая всегда угрожала Германии в силу ее географического положения. Та часть страны, которая входила в империю франков, занимала примерно западную треть нынешней Германии. Подвергаясь угрозам и разрушениям с Востока, от еще не покоренных племен, германское государство росло за счет таких соседей. Пристраивая в нецивилизованных землях сначала вал, затем колонию, затем еще один вал за ее пределами, Германия постепенно продвигалась на Восток, переходя от реки к реке: от Везера к Эльбе, от Эльбы к Одеру.
Миграции не останавливаются сами по себе; когда германские племена были резко остановлены в продвижении на Запад, племена, оставшиеся позади, по-прежнему наступали на тех, кто находился впереди. Так продолжалось веками. Германцы, исполненные решимости сохранить, по крайней мере, то, что у них уже было, разворачивались и сражались. Едва ли их можно в этом винить; их ошибка в том, что они не знали, где и когда остановиться. Они одновременно панически боялись своего окружения и были в высшей степени агрессивно настроены по отношению к соседям. Мало-помалу строительство оборонительных укреплений на Востоке, постепенная ассимиляция язычников и варваров, а также законная колонизация пустошей превратились в политику наступательную. Drag nach Osten, «натиск на Восток», который столь ярко характеризует древнюю историю Германии, можно было сдержать всего двумя факторами: географическим барьером или культурным барьером. Но на восточной границе Германии нет географического барьера; однообразная песчаная равнина стала непреодолимым искушением.
Германцев остановил культурный барьер. Совершенно неожиданно Herrenvolk, раса господ, вступила в столкновение с цивилизацией весьма отличной от их собственной, но столь же развитой. Восточнее германцев обитали славянские народы. Тогда колонизация сменилась откровенной агрессией. Получив отпор и потерпев поражение, германцы отступали только для того, чтобы позже вернуться. После того как иссякла стихийная потребность к экспансии, ее начала подпитывать политика германских правителей. В XVII веке Австрия безжалостно покорила чехов; в XVIII веке прусский король и императрица Мария Терезия разделили Западную Польшу.
Однако ничто из вышеописанного не дало Германии границ, которые ее правители или народ считали бы удовлетворительными. Сдерживаемые на Западе, потому что Римская империя достигла стадии насыщения до их прихода, они сдерживались и на Востоке, потому что славянские племена у них в арьергарде стабилизировались и укрепились. В то время как границы оставались таким образом умышленно неопределенными, не оформлялась и сердцевина Германии. Выражаясь анатомическими терминами, государство было монстром. Отчасти в том повинна обстановка на границах; вместо того чтобы сосредоточиться на центре государства, германцы распыляли силы на его окраинах. Имперские силы (в X веке германские короли вернули себе нелепый титул императоров Священной Римской империи) постоянно оттягивались на края империи или, что еще серьезнее, в Италию, где они веками пытались учредить подлинно имперскую власть.
Тем временем в центре страны, где имелись сухопутные и водные торговые пути, независимо от имперского государства развивалась торговая Германия другого рода. Одни и те же процессы шли в городах на северном побережье. В силу коммерческих интересов они были куда больше связаны с Англией, Францией и Скандинавскими странами, чем с остальной Германией. Вопреки центральной власти, которая редко представляла собой больше, чем просто название, активные германские купцы вскоре договорились о собственных правах. Вольные города, которым на протяжении веков суждено было стать подлинными центрами германского благосостояния и культуры, вносили в лучшем случае малый вклад в идею германского государства. Они составляли собственные законы, существовали независимо друг от друга, взимали собственные налоги, даже заключали собственные соглашения с иностранными державами. Вольные города были не единственными независимыми силами в Германии. Нескольким умным основателям династий удалось собрать в своих руках крупные провинции, превратившиеся, по сути, в независимые государства – например, Саксония и Бранденбург. Даже мелким баронам и рыцарям часто удавалось учредить не менее полную независимость. Гетц фон Берлихинген у Гёте хвастал, что он не подчиняется никому, кроме «Бога, императора и себя самого». Следует заметить, что зависимость от императора была чисто теоретической.
Императорский титул, созданный по римскому образцу, не был наследственным, а присваивался по итогам избрания коллегией курфюрстов, имперских князей, за которыми было закреплено право избрания императора. Вполне естественно, что курфюрсты тщательно следили за тем, чтобы власть не получили человек или династия, которые были бы сильнее их самих. В результате внезапной смены одной династии на другую в Средние века германское государство не имело шансов укрепиться (подобно Франции) вокруг личных владений одной семьи. Центр тяжести постоянно смещался. Так, в IX–X веках он находился в Ахене и в целом на берегах Рейна; в XI веке сместился на восток, в горы Гарца и Гослар, затем дальше на юг, в Швабию, когда при Гогенштауфенах проводили большие собрания в Бамберге. Первые Габсбурги особо жаловали Рейнскую область, где в Шпайере проходило заседание имперского рейхстага; их потомки сделали официальным местом сборов Регенсбург на Дунае, хотя основа их власти находилась на их собственных землях в Австрии со столицей в Вене. При императоре Карле IV в XIV веке столицей империи, по сути, стала Прага. Сам Карл, наследный король Богемии, отчасти чех, выходец из династической правящей семьи Люксембурга, был, наверное, единственным императором, чьи наследственные земли могли бы решить германскую проблему. Некоторым образом он удерживал обе границы – с латинским миром в Люксембурге и со славянским миром в Богемии. Проницательный и терпеливый государственный деятель, он бы многого достиг, имей он достойных себя потомков. Он, как Карл Великий, подвергался в Германии острой критике со стороны прессы. Под его руководством Германии наверняка удалось бы решить проблему, разместив центр страны между внешними провинциями Франции и Чехии.
В XVI веке в результате браков между представителями разных правящих семей в европейской географии появились причудливые узоры. Особенно выделялись браки австрийских Габсбургов. Карл V, которому перешли все главные владения его семьи, был избран императором Священной Римской империи в 1520 году. Помимо Австрии, он правил также Испанией и Нидерландами. Нидерланды в то время были, по крайней мере формально, частью Священной Римской империи и поддерживали особенно близкие отношения с Рейнской областью и севером Германии. По завещанию Карл V передал их своему сыну, испанскому королю. Теоретически унаследованные земли по-прежнему входили в состав империи; но представьте положение, при котором внешнюю провинцию, представляющую большую ценность, – она контролирует дельты Рейна и проливы, отделяющие Великобританию от континентальной Европы и от Ирландии, – намеренно помещают под управление зарубежной державы. Впрочем, Германия как государство была развита так слабо, что в следующем столетии аномалии такого рода стали скорее правилом, чем исключением. Например, короли Франции, Швеции и Дании владели землями внутри Германии, а германским князьям принадлежали владения за пределами страны.
Тем временем Реформация снова разделила страну. И протестанты, и католики искали союзников за границей; в первой половине XVII века Священная Римская империя превратилась в поле битвы для всей Европы. Проблему, которую не удавалось решить для себя самой Германии, призывали решить одну иностранную державу за другой. В течение тридцати лет германскую землю опустошали и грабили испанские, шведские, датские, фламандские и венгерские армии, а германские патриоты тщетно ждали спасителя, который принесет единство их растерянной стране. Один или два раза им казалось, что такой спаситель уже близко.
В годы Тридцатилетней войны у Германии возникло две удачные возможности. Первая, реализовать которую было проще, заключалась в объединении всей страны под властью католиков-Габсбургов, под управлением из Австрии. Из-за слабости и раздробленности северных провинций и благодаря гениальности имперского главнокомандующего Валленштейна подобная возможность выглядела вполне реальной. Центр созданного таким образом государства находился бы на реке Эльбе. Причина заключалась в том, что Валленштейн был чехом и, более того, обладал огромным личным честолюбием. Он хотел построить новую политическую сущность, основанную на расширении его родной Богемии и особенно его личных владений. Когда он лишил владений герцога Мекленбурга и перенес австрийских орлов к Балтийскому морю, осадив Штральзунд, многие решили, что родилось новое государство.
И тут вмешался король Швеции Густав II Адольф. Ему было очевидно: ради сохранения собственного контроля над Балтикой необходимо дать отпор покусившемуся на его владения государству Габсбургов. Король Швеции отличался глубокими религиозными убеждениями и не меньшей наполеоновской проницательностью, чем Валленштейн. Его план для Германии представлял собой северную конфедерацию, соединенную со Скандинавскими странами, от которой южные Габсбурги могли при желании отколоться в виде разбитой и выхолощенной периферии. Годом позже гибель Густава Адольфа в бою и убийство Валленштейна положили конец обеим возможностям.
На самом деле в ходе Тридцатилетней войны произошло окончательное падение имперского престижа – после нее династии Габсбургов предстояло сосредоточиться только на управлении своими личными владениями – и разрушение городов. Кроме того, открытие океанских торговых путей и распространение торговли на все уголки земного шара лишило вольные города их славы еще до войны. Война лишь довершила процесс. И вот в XVIII веке появилась Германия, состоявшая из маленьких деспотических княжеств, в которых процветало искусство – по французскому образцу. Они оставили после себя памятники более красивые, более цивилизованные, более, наверное, соответствующие нашему вкусу, чем орнаментальная готика городов. В качестве примеров можно назвать Цвингер в Дрездене или благородный епископский дворец в Вюрцбурге с чудесными потолками работы Тьеполо. Однако с политической точки зрения то была порочная цивилизация, основанная на классе раболепных чиновников; они не признавали и не исполняли никаких функций в политическом образовании народа.
Более того, возникшее государство было слабее с национальной точки зрения, чем то, что ей предшествовало. Из-за эгоизма и слабости германских правителей западная граница страны шаг за шагом отходила Франции. Поэтому к проблемам, которые накапливались веками, добавился невроз, связанный с Рейном. Впрочем, в этом следует винить саму Германию.
Отказ Австрии от всех притязаний на северные области сменился неожиданным ростом другой державы. Пруссия-Бранденбург, в XVII веке самое бедное из всех более крупных германских княжеств, государство-банкрот, заложенное-перезаложенное и неплодородное, с жалкой столицей, построенной из дерева, под властью ряда способных и неразборчивых в средствах правителей буквально взмыло ввысь. Желая получить самое необходимое, они вытеснили шведов с побережья Померании и приобрели все для того, чтобы стать морской державой. Они решили вопрос границ почти к своему удовлетворению, разделив Польшу с Австрией и Россией. Они получили стратегический аванпост на юго-востоке и бесценные запасы полезных ископаемых, аннексировав Силезию у протестующей Австрии. Логическим завершением процесса стало объединение Германии под властью Пруссии в XIX веке. Воспользовавшись возрождающимся национализмом того времени и явной несостоятельностью других германских государств, Бисмарк воссоздал империю с Пруссией во главе. Однако лишь Гитлер, который сочетал в своей личности все неврозы, рассеянные между германскими народами, попытался осуществить самую дикую имперскую мечту Германии – заново включить в рейх Австрию и распространить владычество Германии над половиной Европы.
Сочетание географического положения и политического развития создало для германского народа почти неразрешимую задачу. Достижения немцев во всех сферах, кроме политической, делали им честь, в некоторых случаях оказывались выдающимися. Но речь идет о достижениях отдельных личностей или, в лучшем случае, небольших групп, которые в ходе истории не выказывали ни малейшей политической проницательности. Они не просто плохие соседи, они, в конечном счете, плохие граждане; им недостает уверенности и уважения к себе. На протяжении 1500 лет они оказывались неспособными принять свое положение на Европейском континенте. Каким будет их положение в будущем, зависит уже не от них.
1944