Не истина, но мнение способно путешествовать по миру без паспорта.

Слова сэра Уолтера Рэли, ставшие эпиграфом для данного сборника очерков, могут поразить ученых своим унынием. Можно подумать, что истину установить невозможно, не говоря уже о ее распространении. Однако слова сэра Уолтера не так пессимистичны, как кажется, ибо одни мнения ближе к истине, чем другие, а историк живет надеждой, что его труд способен укрепить связь между ними.

Несколько очерков в этой книге напрямую связаны со способами приближения к истине и способами ее передачи. Одни связаны с проблемой нравственности в истории, а другие описывают сцены, происшествия и дискуссии из прошлого. На протяжении двадцати пяти лет я ищу философию истории, но нигде – ни в трудах философов-историков античности и современности, ни в моих собственных исследованиях – не нахожу ту, в которую можно было поверить. Правда, в последние годы мне кажется, что практический подход к истории, если, разумеется, рассматривать ее страстно и по возможности честно, способен породить если не цельную философию, то, по крайней мере, точку зрения достаточно прозрачную, чтобы у написанного появились цель и перспектива.

Благодаря писательскому опыту в своих исторических исследованиях я придаю очень большое значение тому, что делали люди и как что-то происходило. Такие очерки, как, например, «Последняя маска», были написаны отчасти для развлечения читателей; это всего лишь литературные этюды. И все же я пишу на подобные узкие и сравнительно простые темы, где страсть и предубеждения играют небольшую роль, потому что благодаря им историк получает возможность для чистейшего вида расследования. Очевидная цель может показаться легкой и даже легкомысленной, но, на мой взгляд, опыт воссоздания со всей возможной точностью и полнотой какого-либо удаленного во времени события или какой-то отдельной личности, без попытки произвести обобщение, продемонстрировать какую-либо теорию, – полезное упражнение. Знаю по опыту, что в ходе таких «нейтральных» расследований находятся неожиданные ключи к куда более важным вопросам. Так, «Последняя маска» позволила мне лучше разобраться в особенностях судебной и административной системы эпохи Карла I.

Историки прежних времен больше сосредотачивались на повествовательной линии, чем на анализе, то есть их больше интересовало не «как?», а «почему?». Но сейчас, уже на протяжении нескольких поколений, вопрос «почему?» считается важнее, чем «как?». Конечно, «почему», – более важный вопрос. Но на него невозможно ответить, пока не ответишь на вопрос «как?». Осторожный, тщательный и точный ответ на вопрос «как?» способен подвести историка к ответу на вопрос «почему?». Правда, для последнего придется написать глубокое и последовательное повествование, идущее от одного этапа к другому, составленное внятно и с непрерывным вниманием к хронологии. Пока к повествовательному аспекту истории относятся с пренебрежением, пока на вопрос «как?» отвечают недостаточно глубоко, ответы на вопрос «почему?» будут несовершенными. Ученые будущего (и настоящего) наверняка попытаются поставить телегу впереди лошади и предложат немало глубокомысленных, хотя и невразумительных, объяснений для цепочки событий, которая вовсе не представляет проблемы в историческом пейзаже, если рассматривать ее в целом, а не делить на неестественные части. Ни один результат развития в истории не является замкнутым, самодостаточным или самоочевидным, и, хотя в процессе обучения узкая специализация очень важна, она играет роковую роль для понимания. Общая история стоит и в начале, и в конце всех вопросов.

Меня учили: писать только о том, как что-то произошло, – значит отказываться от функции историка, которая должна состоять в том, чтобы делать выводы и объяснять процессы. Но должны ли мы предположить, что никто, кроме нас, не способен делать логические выводы из известных фактов? Должен ли историк, подобно старомодному писателю для юношества, не просто рассказывать историю, но и подчеркивать, какой урок можно из нее извлечь? Разве умный читатель исторической литературы, подобно умному читателю поэзии или романов, не способен сам сделать выводы, без того, чтобы ему многократно что-то подчеркивали, повторяли и резюмировали? «Найди ответ самостоятельно» – вот скрытое послание большинства творческих авторов своим читателям. Почему же автор исторических трудов должен заключить, что у его читателя настолько мало фантазии, интуиции и отзывчивости, чтобы он был способен принять вызов? По-моему, функция историка вовсе не в том, чтобы думать за читателя. Если история познавательна – а мне очень хочется верить, что так и есть, – познание должно заключаться в осмыслении, а не просто в запоминании.

Интерес к тому, как что-то произошло, и большое желание это выяснить все еще не делают философию из истории. Но погоня за фактами, прошлыми или настоящими, позволяет приблизиться к философии жизни. Предлагаемые вниманию очерки соответствуют нескольким этапам, остановкам и передышкам на пути к всегда удаляющемуся горизонту, где встречаются истина и мнение.

1959