В начале ноября кардинала в огромных носилках принесли в Париж. Его отнесли в его огромный дом рядом с Лувром – в кардинальский дворец. Дома его земная жизнь продолжалась еще несколько недель. Едва ли он мог рассчитывать на выздоровление, но продолжал здраво управлять государством до самого конца. Нужно было завершить неоконченные дела, связанные с Сен-Маром. Герцог Бульонский купил себе помилование, уступив свой город Седан, еще один ценный аванпост на границе. Друзей Сен-Мара следовало отправить в ссылку, подальше от двора, чтобы не осталось никаких нарывов, способных привести к новому заговору. Несчастного короля, жертву разочарования и отчаяния, следовало постоянно убеждать в недостойности его фаворита, чтобы раскаяние, признаки которого Людовик начал проявлять, не привели к ошибочной снисходительности по отношению к друзьям казненного. Ришелье снабдил короля дальнейшими доказательствами крупномасштабной измены Сен-Мара и его постоянной неблагодарности. Нужно было назначить военачальников для весенней кампании следующего года; Ришелье посоветовал поручить командование на границе с Фландрией молодому принцу крови, старшему сыну принца Конде, герцогу Энгиенскому. Он по-прежнему склонен был доверять одаренному младшему брату герцога Бульонского, Тюренну, поручив ему важный вспомогательный командный пост.
И только в начале декабря течение болезни наконец помешало ему работать. Он терял сознание на несколько часов, а приходя в себя, был настолько слаб, что больше не мог сосредоточиться на государственных делах. Поняв, что его политическая карьера подходит к концу, Ришелье послал королю прошение об отставке. Людовик отказался ее принять; его величайший слуга должен умереть, как жил, первым министром Франции. Король лично приехал сообщить об этом Ришелье, долго сидел у его постели, держа кардинала за руку, и время от времени кормил его с ложечки яичным желтком. Домашнее и официальное, грустное и нелепое, это прощание после восемнадцати лет совместного правления, многочисленных угроз, принятых решений, совместных встреч с опасностями служит лучшим доказательством человеческой привязанности короля к своему министру. Их многолетняя дружба подходила к концу.
После ухода короля Ришелье попросил свою племянницу, герцогиню д'Эгийон, удалиться; наверное, ее слезы нарушали безмятежность, с которой он желал встретить свой конец. Впрочем, кардинал выразился учтивее: он предпочел не огорчать родственницу видом своих страданий. В последние минуты он отринул все внешние признаки и привилегии своего положения. При его последних часах присутствовал приходской священник, «парижанин, как и я», как он иногда любил хвастать. Кардинал умирал не только в том же городе, но и в том самом приходе, где родился; величественный дворец, усыпанный сокровищами со всего цивилизованного мира, был построен на том месте, где когда-то стоял скромный замок его родителей. Кюре прихода Святого Евстахия крестил его; кюре того же прихода его соборовал. После ухода короля все мысли кардинала были связаны лишь с загробным миром; он сосредоточился на вечном подобно тому, как прежде сосредотачивался на политике.
По слухам, появившимся вскоре после кончины кардинала, когда его попросили простить врагов его, он ответил: «У меня нет иных врагов, кроме врагов государства». Правда, ни один свидетель не слышал, как он произносил такие слова. Они звучат вполне типично для кардинала; более того, эти слова встречаются в одном из его писем. Однако едва ли такие слова и чувства были свойственны его последним минутам. Задолго до того, возражая королю, когда тот признавался в угрызениях совести, Ришелье говорил: «Человек бессмертен; за гробом его ждет спасение; у государства нет бессмертия, его спасение – сейчас или никогда». Он позаботился о спасении французского государства, и больше оно его не беспокоило. Его разум сосредоточился на собственной бессмертной душе.
Напрягая последние силы, он объявил о том, что является убежденным христианином, и добавил: будь у него тысяча жизней – он бы все их отдал за веру и церковь. Спустя совсем немного времени после своего торжественного признания он потерял сознание и лежал очень тихо, лишь иногда тяжело, с трудом, дыша. В затемненной комнате, среди мерцающих свечей туда-сюда сновали слуги; за умирающим наблюдал духовник. Ближе к полудню 4 декабря 1642 года кардинал глубоко, судорожно вздохнул, и, пока духовник начал «В руце твои, Господи…», – вздохнул еще раз. Потом наступила тишина. К его носу поднесли свечу; пламя не шевельнулось. Светоч его разума погас навсегда.
Прощание с великим кардиналом продолжалось девять дней; на фоне алого и пурпурного бархата катафалка и мантии выделялись восковое лицо и восковые руки покойника. У ног его лежали кардинальская шапка и герцогская тиара, а между ними – символ той веры, которой он посвятил свою жизнь, дарохранительница с серебряным крестом. По обе стороны от него хор монахов пел искупительные псалмы, а в головах по стойке смирно стоял одетый в черное капитан его гвардейцев.
Темным зимним вечером катафалк перевезли на другой берег Сены к месту последнего упокоения. Торжественный кортеж прошел по мосту Пон-Нёф; факелы трепетали на ветру; языки пламени отражались в покрытой рябью воде. В торжественной обстановке мертвеца пронесли мимо того места, где за четверть века до того он аплодировал надругательству над трупом его покровителя Кончини.
Ришелье похоронили в построенной по его приказу церкви на территории Сорбонны. Его кости по-прежнему покоятся там, под огромным бронзовым памятником.
Смерть великого кардинала наполнила Западную Европу слухами и домыслами. Даже в Англии, поглощенной собственной гражданской войной, через несколько месяцев после смерти Ришелье появилось с полдюжины памфлетов. «Мучением и украшением своего века» назвал его один английский памфлетист. «Францию он подчинил, Италию покорил, Германию потряс, Испании причинил боль, Португалию короновал, Лотарингию забрал, Фландрию искалечил, Англию растревожил, Европу ввел в заблуждение. Стоит лишь восхищаться тем, что теперь он, мертвый, покоится в таком тесном пространстве, ведь при жизни его не могла вместить вся Земля».
Ришелье оставил после себя два произведения. Первым стало его «Политическое завещание», сжатый меморандум о Французском государстве и принципах управления им. Вторым стали его «Мемуары». Оба произведения пользовались широкой популярностью, а содержавшиеся в них принципы еще долго считались актуальными в политическом словаре. Английское издание «Завещания» вышло в 1695 году под заглавием «Совершенный государственный деятель»; оно несколько раз переиздавалось. Ришелье рассчитывал, что его «Политическое завещание» станет сборником наставлений для Людовика XIII после его смерти, и многое в «Завещании» относится к особым проблемам французской монархии того времени, точнее, связано с особенностями личности короля. Откровенно говоря, «Завещание» можно назвать лишь расширенной версией одного из длинных меморандумов, которые кардинал регулярно отправлял своему монарху; их лучше всего изучать по превосходному изданию «Писем» Авенеля. Однако там же можно найти и правила политики, и размышления об искусном управлении государственными делами, имеющие более широкий смысл. «Завещанию» недостает стилистической законченности, отточенности принципов, которыми прославились французские салоны, зато в нем ощущается подлинная мудрость. Так, напоминая королю о необходимости работать над красотой и изяществом речей, кардинал пишет: «Раны, нанесенные мечом, исцеляются легче, чем раны, нанесенные языком». Его принципы государственного управления, как правило, изложены сжато:
«Скрытность – первое существенное условие в государственных делах.
Составить закон и не позаботиться о том, чтобы он был внедрен в действие, значит легализовать то, что вы сами запретили.
Общественное мнение охотно примет за истину вопросы, ложно представленные красивыми словами».
Хорошему министру, замечает автор, требуются четыре качества: одаренность, верность, храбрость и усердие, однако, добавляет он, «великие люди чаще опасны, чем полезны в управлении делами… Самонадеянность – один из величайших пороков, в которых может быть повинен государственный деятель, и, если покорность не требуется от тех, кто создан для управления государством, скромность им совершенно необходима; ведь те, кто обладает величайшими талантами, зачастую не слишком способны принимать советы».
«При обсуждении преступлений против государства, – писал он, – крайне важно изгонять жалость». Но его принципы – даже последний из приведенных – не были рассчитаны на долгое время и общее применение; их следует считать лишь прямым советом, поданным в определенное время одному конкретному королю, ибо, как пишет Ришелье, «роль советника не требует педантичного знания; никто не может быть опаснее для государства, чем те, кто будут управлять по принципам, найденным в книгах».
«Мемуары», которые впервые увидели свет восемнадцать лет спустя под заглавием «История матери и сына», не являются исключительно трудом Ришелье, и их подлинность оспаривается. Однако почти не возникает сомнений в том, что кардинал собирался написать мемуары, чтобы оправдать свои поступки; свои личные и официальные бумаги он передал в распоряжение епископа Сен-Мало, который несколько лет работал над ними в доме Ришелье и часто под присмотром самого кардинала. Именно он в конце концов завершил и опубликовал этот труд. Таким образом, по существу «Мемуары» представляют собой историю восхождения Ришелье к власти вплоть до 1630 года; они написаны в его стиле и составлены в соответствии с его пожеланиями.
Он оставил для Франции более важное наследство в виде кардинала Мазарини. Ришелье познакомился с хитроумным итальянцем еще в 1628 году, переманил его с папской службы и, лично убедившись в его осмотрительности, добился того, чтобы за несколько месяцев до смерти Ришелье его назначили в Королевский совет. Мазарини сменил Ришелье на должности первого министра короля, а после смерти Людовика XIII, пять месяцев спустя, он стал первым министром при регентстве.
Мазарини унаследовал благородную прозорливость Ришелье. Он не обладал мощным аналитическим умом Ришелье. Он не мог бы вести далекоидущую международную политику Ришелье, зато он мог привести и привел ее к ее завершению. В мае 1643 года молодой командующий Энгиен, последний назначенный Ришелье, разбил испанскую армию в битве при Рокруа. Испанская армия так и не восстановила ни своей боеспособности, ни своего престижа. Годом позже император Священной Римской империи и король Испании согласились начать переговоры о мире в Германии и Нидерландах. Переговоры длились четыре года. В октябре 1648 года, к удовлетворению Франции, был заключен Вестфальский мир. Эльзас отходил к французской короне. Укрепились западные рубежи от Страсбурга до границы с Фландрией. Малолетнему Людовику XIV предстояло, когда он повзрослел, завершить укрепление границ на юге, через Франш-Конте до Женевского озера. Франция добилась доминирующего влияния в Европе.
Однако лишь в 1660 году покалеченная Испания наконец сдалась; Ришелье справедливо называл выносливость испанской добродетелью. Но Пиренейский мир официально подтвердил победу Франции. Молодой Людовик XIV встретился со своей невестой, испанской инфантой Марией, на границе двух держав – совсем как его отец сорок пять лет назад встретил свою невесту, испанскую инфанту Анну. Первый брак символизировал подчинение Франции Испании; второй брак закреплял победу Франции над Испанией. Какие бы исключающие оговорки ни содержались в брачном договоре, все понимали, что молодой Людовик получает вместе со своей невестой притязания на Испанские Нидерланды и на саму испанскую корону, что он не замедлит доказать, когда придет время. Конечно, в следующие десятилетия французская граница отодвигалась все дальше на восток, в прежние Испанские Нидерланды, охватывая Аррас, Лилль и Дюнкерк. Во втором десятилетии XVIII века на испанский престол взошел король из семьи Бурбонов. События, начало которым положил Ришелье, шли своим чередом.
Память о Ришелье вписана в историю Франции с 1642 года по нынешнее время. Его труд оказался настолько важным, что трудно оценить его по достоинству, потому что счет еще не закрыт.
Он находил французов энергичными, но не сплоченными; он получил Францию недостаточно вооруженной, плохо охраняемой, неумело управляемой, однако видел в ней потенциал порядка, хорошего управления и военного величия; он считал французский гений плодотворной, но необработанной почвой. Он оставил французов сознательным народом; он оставил Францию под эффективным управлением, готовую к миру и войне; при нем во Франции развилось сельское хозяйство, которое вскоре послужит образцом для всей Европы. Все составляющие великой в будущем французской цивилизации уже наличествовали в 1624 году, но разрозненно, в дисгармонии. Без Ришелье их не удалось бы просеять, рассортировать и соединить в одно целое. Поэт Шаплен в придворной оде, сочиненной в 1633 году, обращался к кардиналу со словами: «Одно твое имя внушило французам уверенность». Ришелье в самом деле даровал Франции колоссальную уверенность в ее превосходстве.
Он строил Францию внутри страны; хорошо ли он строил? Критики отмечают, что французская монархия шла ко дну в таком обилии крови и террора, как немногие другие монархии. Ришелье строил для Людовика XIV; заложил ли он также основы будущей революции? Ответить на этот вопрос непросто. Недостатки его диктатуры – прискорбное состояние финансов, усечение прав многих представительных и местных органов власти – приближали конец французской монархии. Но в позднейших событиях куда более повинны неэффективность последующих правительств и их неспособность остановить естественный распад, чем ошибки, многие из которых можно было исправить. Впрочем, творение Ришелье было искусственной системой, а не следствием естественного роста, коренившимся в истории Франции. В отсутствие точного и оригинального плана он сознательно отклонял предложения и производил отбор, всегда предпочитая идею правления сверху. Его решения объяснялись именно такой особенностью, а не сутью уже существовавших или здоровых французских учреждений. Подобные системы бесплодны по самой своей сути. Мог бы Ришелье создать во Франции нечто более жизнеспособное и естественное, если бы имел целью не просто повысить продуктивность уже существовавших при нем учреждений? Судя по всему, ответить на этот вопрос невозможно. Нам известно лишь одно: он даже не пытался.
Он строил Францию в международном масштабе; хорошо ли он строил? Критики его внешней политики иногда несправедливы к нему. Ослабив периферию Германской империи, утверждают они, Ришелье проложил путь для роста Пруссии. Он укрепил восточную границу Франции, но так, что вызвал к жизни ту самую силу, которая впоследствии уничтожила ее. За 1648 год отомстили 1870 и 1940 годы. Подобный аргумент кажется притянутым за уши. Никто во времена Ришелье не мог предвидеть возвышения Пруссии, тогда периферийного и слабого государства, изможденного войнами, презираемого всеми. Между 1648 и 1870 годами имелось много точек, когда государственные деятели, находившиеся в более выгодном положении, чем Ришелье, могли предугадать будущее и предпринять меры для предотвращения роста угрожающего великана на Востоке. Внешнюю политику следует вести осмотрительно, однако невозможно предвидеть события, слишком отдаленные во времени. В таких вопросах невозможно с уверенностью выносить суждения. Пруссия стала несчастьем Европы, но едва ли Пруссия была виной Ришелье.
Худшее, что можно сказать о его достижениях, – он задушил во Франции глас народа, дабы укрепить власть короля внутри страны и за ее рубежами. Но существовал ли во Франции XVII века глас народа, который так ясно говорил бы от имени Франции, каким стал голос короля под влиянием кардинала? Разумеется, нет. Ришелье строил для своего времени, полагая, как выразился он сам, что «у государства нет бессмертия, его спасение – сейчас или никогда». В одном смысле он оказался не прав, ибо спасение государства «сейчас» может стать проклятием «потом». Ришелье создал для Франции стабильную и мощную монархию, которая обеспечила ей прочное преимущество среди других стран; он заложил основы процветания не только самой Франции, но и всей европейской культуры. Но стабильная и влиятельная монархия потерпела неудачу, она не была способна меняться и обновляться и погрязла в безответственности и коррупции. Монархия пала, и пагубные последствия ощущаются во французской политике по сей день.
Личность и достижения Ришелье возбуждали и еще будут возбуждать много споров. Он сам относился к критике со стороны будущих государственных деятелей с таким же равнодушием, с каким относился к критике своих современников. «Тем, кто трудится ради блага государства, – написал он, – должно подражать звездам. Собаки лают, а звезды тем не менее сияют и вращаются на своих орбитах».
Легендарная фигура Ришелье появляется и в ярком, однако вводящем в заблуждение романе Альфреда де Виньи «Сен-Мар».