Процесс консолидации внутри страны и за ее пределами, происходивший под руководством Ришелье, стал гораздо яснее по прошествии времени, чем был для людей, живших в ту эпоху, или даже для самого кардинала. Для современников кратковременный регресс мог показаться постоянным, а временные беспорядки – суровым и затяжным положением. В последних главах серьезные достижения той эпохи сгруппированы вместе, и невозможно, оглядываясь на события с перспективы в три столетия, не вычесть из них картину процветающего и все более стабильного общества, в котором одновременно повышаются и распространяются стандарты культурной жизни, а предприимчивая и энергичная буржуазия становится локомотивом процветания для всех слоев общества.

Французское общество XVII века не отличалось от любого другого современного ему общества; в нем также большинство было бедным и непривилегированным. Благодаря трудам святого Викентия Поля и иногда благодаря истории и литературе мы можем получить некоторое представление о том, в каких условиях жили народные массы, но мы ошибемся, если примем худшее за среднее. Невозможно и считать: из-за того, что при Ришелье часто бывало плохо, на самом деле в то время было хуже или хотя бы не лучше, чем прежде. Постепенное внедрение внутреннего порядка во Франции стало подлинным благом для крестьянства, пусть даже оно не ценилось, потому что о нем не особенно думали. Условия в разных частях Франции были разными, как плодородие почвы, а также ум и старания людей. Положение народа в тот период – трудная тема, так как, пока народ бывал доволен или по крайней мере молчал, его принимали как данность. Мы подробно слышим о народе, лишь когда исключительные катастрофы приводили к исключительным обстоятельствам.

Отвратительная система откупов, то есть система сбора налогов, при которой государство за определенную плату передает право их сбора частным лицам-откупщикам, имела своим главным результатом повышение налогового бремени для беднейших слоев населения. Больше всех платили те, кто не мог ни путем подкупа, ни путем семейных связей убедить оценщиков уменьшить или вообще отменить для них налог. Не увенчались успехом упорные попытки Ришелье обложить налогами духовенство. Таким образом, в конце концов армию Бернгарда Саксен-Веймарского и военную политику Ришелье оплачивали крестьяне в сельской местности и ремесленники в городах. Их накопления стали той малой толикой, благодаря которой Франция добилась нового положения в Европе. Подобное положение и его последствия совершенно не интересовали ни тех ни других. Они знали одно: война длится бесконечно и дорого им обходится. Они были неграмотными; на них нельзя было повлиять бодрыми пропагандистскими статьями из «Газетт» Ренодо. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1639 году, объезжая юго-восточную границу, Ришелье обнаружил, что простые горожане и деревенские жители выражают громкое недовольство войной. Он был сильно обеспокоен. Незадолго до того в Нормандии произошло крупное народное восстание, «восстание босоногих», которое подавили с трудом, не избежав кровопролития. Зачинщиков казнили. Замечания Ришелье об этом восстании и о народном недовольстве в целом довольно любопытны. Он не без сочувствия относился к народу, несмотря на прочную уверенность в том, что слишком большой комфорт плохо влияет на дисциплину низших классов. Так, он отменил гонорары, которые приходилось платить за регистрацию браков, смертей и рождений. Но в первую очередь он всегда думал о безопасности и престиже королевской власти. Дело не только в том, что государство было у него главной идеей. Он не мог себе представить хорошо организованного общества со слабой властью во главе. В детстве он стал свидетелем хаоса религиозных войн, поэтому для него конечное благо общества – всех его слоев, от крестьянина до принца – всегда покоилось на поддержании порядка властью.

Таким образом, летом 1639 года, размышляя о восстании в Нормандии и недовольстве бедняков, Ришелье написал королю: «Необходимо рассматривать будущее в свете прошлого и не начинать действия, последствия которых могут быть столь серьезными, что вы не сможете подавить восстания, не отменяя принятых вами ранее законов». Более того, он выступал за более разумное и умеренное управление налогами, но главным образом потому, что, будучи действующим государственным деятелем, он боялся: если король не ограничит налоги по собственной воле, он вынужден будет так поступить из-за беспорядков, которые устроят его подданные. Он всеми силами стремился избежать главным образом этого унизительного непредвиденного обстоятельства.

Впрочем, стоит заметить: судя по тому, как редко Ришелье упоминает в своей обширной переписке о низших классах, их влияние почти не ощущалось. Для того чтобы низшие классы представили для него какой-то интерес, понадобилось восстание в Нормандии и общее недовольство в исключительно плохой, неурожайный год. Куда больше Ришелье волновало внутреннее положение в стране из-за буржуазии, а главное – из-за приближенных короля.

Он не переставал следить за поведением парламентариев. В феврале 1641 года права и власть парламентов были резко ограничены королевским эдиктом. В эдикте утверждались основные принципы абсолютной монархии, а власть парламентов ограничивалась регистрацией королевской воли и юридическим оформлением законов. Хотя парламентам оставили урезанное право выражать протест, весь тон эдикта был направлен на то, чтобы наконец резко ограничить действительную или потенциальную власть этих органов. Весьма любопытна дата эдикта, февраль 1641 года, так как она совпадает с открытием сессии Долгого парламента в Англии. Таким образом, пока король Франции и его первый министр успешно поражали в правах народных представителей, сводя их почти к нулю, на другом берегу Ла-Манша король Англии с беспомощной тревогой наблюдал, как парламент судит его первого министра, а ведь он лишь попытался сделать то, что успешно проделал Ришелье.

Однако, несмотря на частые восстания и необходимость их подавления, больше всего беспокойства кардиналу доставляли аристократы и враги, которые еще оставались при дворе.

Правда, его главный страх исчез с рождением дофина в сентябре 1638 года. Два года спустя Анна Австрийская родила второго сына. Таким образом, французская корона была спасена от вялого Гастона Орлеанского, чье вступление на престол было бы не менее пагубно для Франции, чем для самого Ришелье. Теперь кардиналу оставалось лишь позаботиться о себе и о Франции на случай ранней смерти Людовика, добившись того, чтобы нежелательным лицам запрещалось оказывать влияние на маленького дофина. Анне Австрийской не позволили льстить себя мыслью, что ее положение при дворе укрепилось потому, что она стала матерью. Гувернантка дофина, мадам де Лансак, была подобрана кардиналом; ее навязали сопротивлявшейся королеве. Королева пыталась отомстить, убеждая живую десятилетнюю дочь Гастона, которую называли Мадемуазель, что маленький принц женится на ней, когда вырастет. Ришелье сразу же пресек подобные претензии, и Мадемуазель выбранили за то, что она называла малыша «моим маленьким мужем».

Прочие опасности как будто затаились. В ссылке умерла Мария Медичи, нелюбимая и всеми покинутая. В период правления Ришелье король делил свое романтическое внимание между мадемуазель де Отфор и мадемуазель де Лафайет. Веселая резвушка Отфор была безобидным созданием, она беззаветно любила короля, однако скучала, слушая его речи. С большим подозрением Ришелье следил за меланхоличной Лафайет. Она поощряла целомудрие короля, живо интересовалась всем, что он говорил, предлагала ему советы и утешение. Кроме того, она отличалась набожностью и принадлежала к тем, кто порицал союз Франции с зарубежными еретиками. Воспользовавшись своим влиянием, Ришелье убедил ее, что для нее монастырь – единственное подходящее место после печальной и священной страсти короля. Мадемуазель де Лафайет приняла постриг в парижском монастыре Дочерей Девы Марии. Людовик приезжал к ней туда; они беседовали через решетку, однако подобные встречи не шли ни в какое сравнение с прежними сентиментальными задушевными беседами. Более того, на обратном пути после одного из таких разговоров короля застигла гроза, от которой он спрятался в Лувре вместе с королевой; именно после той ночи в должный срок на свет появился дофин. Впрочем, хотя Анна и стала матерью наследника престола, она нисколько не сочувствовала королю, и вскоре тот вновь стал уделять внимание мадемуазель де Отфор.

В то время как эротические мысли короля были заняты красивыми молодыми женщинами, он поддерживал крепкую мужскую дружбу с герцогом Сен-Симоном. Впервые тот обратил на себя внимание Людовика на охоте, когда придумал блестящий план. Он предложил привязать свежую кобылу короля к хвосту его усталой лошади; тогда Людовик мог менять лошадей одним движением и не спешиваясь. Сен-Симон сохранился для вечности благодаря прозрачной прозе его сына; он нарисовал ясный портрет старика, который поздно женился и очень поздно стал отцом, обладал многочисленными причудами старого холостяка и вместе с тем сохранил прямой и благородный характер. По отрывкам высказываний отца, воспроизведенных в мемуарах сына, можно примерно понять, каким он был в молодости и каковы были его отношения с Людовиком XIII. Людовик ценил такт Сен-Симона, который так приятно отличал его от напористого Люина, а кроме того, его честность и сдержанность. Двух мужчин объединяло глубокое и тонкое личное взаимопонимание; они могли общаться без слов, с помощью одних взглядов. Если же нужно было вести разговор на публике, у них существовал собственный тайный язык, неведомый другим. Редко при королевском дворе появлялся человек более непредубежденный, чем Сен-Симон. Он высоко ценил короля как человека, уважал его таланты, преданно служил ему и не изменял своего отношения, несмотря на переменчивые ветры моды и настроения. Он еще в юности произвел глубокое впечатление на короля тем, что продолжал переписываться с опозоренным другом, которого с политической точки зрения выгоднее было бросить. Благодаря своей серьезности и неподкупности Сен-Симон пользовался авторитетом у короля. Его одобрял даже Ришелье, которого Сен-Симон не слишком жаловал и никогда не стремился умилостивить; известно, что кардинал давал ему советы, как лучше управляться с переменчивым настроением короля. Впрочем, верность старым друзьям, сильная сторона Сен-Симона, довела его до беды: однажды он предупредил друга, которого собирались арестовать за государственную измену. После такого поступка в «год Корби» он лишился своего поста.

Ришелье мудро полагал, что ни мадемуазель де Отфор при дворе, ни мадемуазель де Лафайет в монастыре не могли целиком завладеть вниманием короля после удаления Сен-Симона. Необходимо было найти нового фаворита, не дожидаясь, пока король сам выберет себе кого-нибудь неподходящего.

Расчет Ришелье оказался верным, однако в тот раз он ошибся с выбором. За несколько месяцев до того он наградил Антуана Куаффье де Рюзе, маркиза д'Эффиа, одного из управляющих казначейства, пожаловав его старшему сыну чин капитана гвардии. Он же перевел юношу в свиту короля. Рослый семнадцатилетний Анри д'Эффиа, маркиз де Сен-Мар, производил впечатление бесхитростного, неискушенного юноши; от него так и веяло жизненной силой. Через несколько месяцев при дворе только и говорили, что о новом страстном увлечении Людовика. Анна Австрийская, которая присоединилась к мужу в Фонтенбло, привезла с собой мадемуазель де Отфор в надежде погасить новую страсть. Людовик проявил жестокую откровенность. Он заявил, что мадемуазель де Отфор больше не должна претендовать на его внимание, доставшееся Сен-Мару. Его назначили «главным конюшим», или первым конюшим; представители ближнего круга называли его «месье Легран».

Большая должность и страсть короля ударили в голову неустойчивому Сен-Мару. Находясь лишь на пороге зрелости, он узнал силу своего влияния на женщин; его опьяняла власть. Кроме того, он начал презирать Людовика, к которому, похоже, не испытывал никакой благодарности. Зная о пуританской натуре короля, он любил раздражать его своей распутной экстравагантностью в одежде. Он гордился тем, сколько денег он тратил или проигрывал за карточным столом. Он так громко хвастал своей дорогой новой каретой, что король вышел из себя, назвал его транжирой и в наказание не пожелал любоваться его игрушкой. Прекрасно зная о целомудрии короля, Сен-Мар до тех пор хвастал при нем своими амурными похождениями, пока Людовика не перекашивало от отвращения, ревности и страсти. Ходили слухи, что по ночам в дни своего дежурства Сен-Мар незаметно выскальзывал из спальни короля и галопом скакал из Сен-Жермена в Париж, дабы насладиться ночной жизнью у очаровательной Марион Делорм или в менее почтенных местах. Он был жестоким и рано разглядел самые слабые места короля. Часто дело заходило слишком далеко. Придворные слышали, как король и его главный конюший шумно ссорятся, расхаживая по террасе; Людовик мог угрожать лишь одним – увольнением, хотя Сен-Мар прекрасно понимал, что на такой шаг король не пойдет. Во всяком случае, он не молчал; ему было все равно. Он дулся; король наводил на него скуку. На страницах «Занимательных историй» Таллемана сохранились достойные сострадания и омерзительные картины: Людовик на огромной смятой кровати, с сукой мастифа сбоку, целовал руки своему фавориту и плакал. Они часто ссорились и мирились; примирения по-детски скреплялись мирными договорами, подписанными обеими сторонами.

Вначале Ришелье закрывал на происходящее глаза. Он даже выступал посредником в некоторых самых пылких ссорах. Людовик приезжал к кардиналу в Шато-де-Рюэй, изливал перед ним душу, даже плакал. Ришелье утешал его, говорил с королем по-дружески, а с Сен-Маром – по-отечески (эта его привычка особенно раздражала Сен-Мара) и мирил их. Но вскоре он начал понимать, что Сен-Мар, став признанным фаворитом короля, уже считает себя выше закона. Он собрался жениться на Марии Луизе Гонзага, дочери герцога Неверского, чей брак с самим Гастоном Орлеанским за десять лет до того Ришелье удалось предотвратить. Угроза мятежа среди презренных аристократов еще не миновала, как и угроза со стороны католиков-«святош», выступавших против войны с Испанией. Отсюда логически вытекало: если Сен-Мар решит поиграть в политику и стать соперником кардинала в борьбе за власть, недовольные сделают его своим главой. По сравнению с такой угрозой можно было считать пустяками религиозные беседы с мадемуазель де Лафайет или нравственное влияние отца Коссена. Сен-Мар прочно завладел королем, как прежде никто другой. Его хватка была такой крепкой, что кардинал никак не мог помешать развитию событий; оставалось лишь быть в курсе.

Вокруг нового фаворита собирались осы, готовые вот-вот напасть. К нему примыкали все прежние недовольные: колеблющийся Гастон, глупый герцог Бульонский и тщеславная мелкая рыбешка из молодой аристократии. Они демонстрировали тайное и явное презрение к кардиналу, проводили тайные встречи, группками перешептывались в коридорах. В присутствии короля Сен-Мар подражал нетвердой походке Ришелье; говорили, что король смеялся. В отсутствие каких бы то ни было серьезных оснований надменный юнец убедил себя в том, что ему нужно лишь избавиться от кардинала, чтобы управлять королем, да и всей Францией. Он и его сообщники плели заговор, который был более дерзким и более коварным, чем предыдущие. Франция вела войну с Испанией, и потому заигрывание с испанским двором было равносильно государственной измене.

Положение Испании было почти отчаянным. На границе с Нидерландами французы уже заняли Аррас; агенты кардинала, не скупясь на ассигнования, добились успешного восстания герцога Браганса в Португалии, так что большая часть Пиренейского полуострова в очередной раз отделилась от Испании. С другой стороны королевства полномасштабное восстание подняли каталонцы; они объявили Людовика XIII графом Барселонским и своим защитником. Учитывая обстановку, единственным достойным ответом была контринтервенция.

Гастон должен был поднять восстание в Седане, принадлежавшей герцогу Бульонскому ключевой крепости на французской границе; герцог Бульонский обещал передать в распоряжение заговорщиков всю французскую армию в Италии, которой он командовал. Гугеноты Севена должны были поднять восстание, а испанцы, по тайному сговору с Сен-Маром, обязались прислать мятежникам в помощь 12 тысяч пехотинцев и 6 тысяч кавалеристов, а также необходимые боеприпасы и деньги. В обмен они должны были получить крепость Седан, таким образом войдя на территорию Франции, что вдвойне компенсировало бы им потерю Брайзаха. Мятеж свел бы на нет долгие годы дипломатии и войны, в течение которых Ришелье стремился укрепить границы Франции.

Ришелье докладывали о каждом шаге в сложных и затянувшихся переговорах заговорщиков с врагом. Его тайная служба в подобных делах никогда не подводила. Но кардинал не смел наносить удара, пока не получит веских доказательств, которые безоговорочно убедят короля. Он до последнего боялся возвышения фаворита, а попытка ареста при недостаточных уликах ослабила бы его собственное положение – возможно, безвозвратно.

Заговор зрел во время военной кампании 1642 года. Главные силы французской армии сражались на пиренейском фронте; поскольку на юге бреши в обороне были остановлены в Казале, Сузе и Пинероло, на испанской границе оставалась лишь одна важная крепость – Перпиньян. С ее взятием все бреши на южной границе Франции были бы ликвидированы.

Той весной за армией на поле боя следовала огромная королевская процессия. Людовик, всегда считавший себя солдатом и сыном солдата, был твердо намерен следовать на передовую, а Ришелье не смел упускать из виду ни его самого, ни фаворита. И король, и кардинал были тяжело больны. Ришелье передвигался на носилках; сильную боль ему причиняли многочисленные язвы, одна из которых парализовала ему правую руку. С лицом, похожим на пергамент, исхудавший, как скелет, казалось, он живет лишь одной силой воли. Королю, его господину, со дня на день становилось то лучше, то хуже; он никогда не чувствовал себя хорошо, и так продолжалось уже много лет. Но бывали дни и даже недели, когда он мог стоять, скакать верхом, гулять и ходить, невзирая на бледность и усталость, изображая нормальную жизнь. Врачи взбадривали его ежедневными процедурами, хотя его организм давно перестал действовать самостоятельно.

Пока процессия с двумя инвалидами следовала за армией, агенты Сен-Мара несколько раз безуспешно покушались на жизнь кардинала: один раз в Лионе и один раз в Нарбонне. Покушения оба раза предотвратили верные и заботливые гвардейцы. Но вот здоровье подвело кардинала; вместе со здоровьем он почти лишился мужества. Он вынужден был отстать, а король с фаворитом продолжали путь без него. Ришелье держал двух доверенных секретарей, Нойера и Шавиньи. Они попеременно передавали его письма к королю и ответные распоряжения; кроме того, они следили за тем, что происходит в окружении Людовика. Кардинал осыпал своих сторожевых псов утомительными, тревожными, надоедливыми письмами. Как только закрывалась одна язва у него на руке, открывалась другая. Хирурги хотели сделать операцию, но «у меня нет ни сил, ни мужества им это позволить», – писал Нойеру измученный больной. Секретарь ответил ободряющими новостями о поведении короля и утешил больного. «Все мы, – писал добрый секретарь, – в конце концов окажемся в доме Того, о ком святой Августин пишет: „Ти solus requies'^c1».

¹ Только Ты – мое упокоение (лат.).

К тому времени, как ответ Нойера дошел до кардинала, у него улучшилось настроение. Он больше не думал о своем последнем упокоении, зато активно размышлял о сложившемся положении. Состояние здоровье постоянно раздражало его. «Врачи уверяют, что мне лучше, но я этого не замечаю», – жаловался он. Тем не менее, даже прикованный к постели, он неутомимо собирал нужные ему документы и доклады от шпионов, дабы представить королю веские доказательства виновности его фаворита.

10 июня тон его писем Нойеру изменился до почти легкомысленного подшучивания. Верный секретарь день или два не сообщал о том, что происходит у короля. Ришелье укорял его за пренебрежение своим долгом – он не держал в курсе событий «человека, который, подобно мне, питает страсть к государственным делам». Такая внезапная бодрость связана с прибытием графа де Шавиньи, еще одного приближенного секретаря Ришелье, с документом, безусловно изобличающим Сен-Мара. Шавиньи удалось добыть копию тайного договора, только что заключенного между заговорщиками и испанцами. У Ришелье ушло около суток на то, чтобы расположить документы в нужном порядке, так, чтобы все стало ясно, и добавить к ним собственные примечания. Затем он отправил Шавиньи к королю в Нарбонну. Ближе к концу страсть короля внушала ему и страх, и жалость. «Умоляю ваше величество, – писал он, – не огорчаться, но положиться на Бога». Посланец кардинала прискакал в Нарбонну рано утром 12 июня. Король еще лежал в постели, но дал Шавиньи аудиенцию, как только встал. К десяти утра дело было сделано; Шавиньи написал кардиналу: «Все меры приняты по вашему совету».

Судя по показаниям некоторых очевидцев, при аудиенции Людовика с Шавиньи присутствовал фаворит. «Месье Легран, – обратился к нему Шавиньи, – мне нужно кое-что сказать королю наедине». Что бы там ни происходило, когда Шавиньи беседовал с королем, Сен-Мар понял, что заговор раскрыт. Он не стал рисковать и не пытался изворачиваться, что было бы приравнено к признанию вины. Не дожидаясь, пока король прикажет его арестовать, он скрылся из королевских апартаментов. Лишь поздно вечером после тщательных розысков в Нарбонне нашли место, где прятался Сен-Мар. Его под охраной увезли в замок Монпелье.

С арестом фаворита распалась непрочная коалиция тщеславных заговорщиков. На следующей неделе схватили герцога Бульонского и месье де Ту. Гастона деликатно оставили под домашним арестом. Пока король, погруженный в глубокую меланхолию, возвращался в Париж, Ришелье, по-прежнему прикованный к постели, собирал необходимые улики для судебного процесса над заговорщиками. Дважды Сен-Мар пытался бежать из Монпелье, пока его не перевели в Лион, где он под более строгой охраной дожидался суда вместе со своими сообщниками. Их допросили; какое-то время они по-рыцарски не признавали вину других. Первым, как всегда, не выдержал Гастон. После того, как он недвусмысленно свалил вину на всех связанных с ним заговорщиков, им уже не нужно было проявлять героизм. По-прежнему прикованный к постели Ришелье распорядился об очных ставках. Герцог Бульонский, который надеялся спасти свою жизнь, унижался и пресмыкался. Сен-Мар неистовствовал; несмотря на четырехлетнюю близкую дружбу, он так плохо разбирался в мстительной натуре короля, что, похоже, рассчитывал на помилование.

В то время французские войска по-прежнему стояли у Перпиньяна, и, когда Ришелье наконец пустился в трудный обратный путь из Прованса на север, за ним с линии фронта следовали курьеры с последними новостями. Кардинала везли со всей возможной пышностью. По Роне он проплыл на государственной барже, «на которой воздвигли деревянную каюту, завешенную многослойным алым с золотом бархатом. На той же барже устроили приемную, декорированную в том же стиле; с двух сторон ее охраняли гвардейцы в алых плащах. Его святейшество лежал в постели под балдахином из пурпурной тафты. Перед баржей плыла небольшая лодка, которая указывала фарватер, а сразу за баржей – целое судно с аркебузьерами и их офицерами. Когда процессия приближалась к острову, солдаты высаживались, чтобы проверить, нет ли там подозрительных лиц. Затем они стояли на берегу, пока баржа кардинала не проходила мимо. Позади на небольшом крытом судне везли месье де Ту, узника короля… По берегам процессию сопровождали два полка легкой кавалерии, а также пехотный полк. Солдаты входили в города, в которых его святейшество проводил ночь. Когда баржа приставала к берегу, сначала на берег спускали деревянные мостки. После проверки на безопасность выносили постель, на которой лежал кардинал… Шестеро сильных носильщиков на двух шестах несли постель к дому, где Ришелье предстояло ночевать. Но самым странным было то, что его вносили в дом через окно. Перед самым прибытием плотники выбивали рамы и расширяли отверстия в стенах тех комнат, где ему предстояло находиться; затем сооружали деревянный помост, с помощью которого можно было поднять походную кровать к окну. Кардинала, лежавшего в кровати, поднимали на помост, а оттуда переправляли в специально подготовленную комнату, декорированную алым и пурпурным дамастом и обставленную богатой мебелью… Комнату кардинала охраняли со всех сторон. Стражу ставили также в погребе, у дверей и даже на чердаке».

5 сентября большую пурпурную кровать с бледным, как мертвец, обитателем внесли в Лион. Через пять дней Сен-Мар наконец не выдержал и признался во всем. Он наконец понял, что против свидетельств герцога Орлеанского и герцога Бульонского все его отрицания тщетны. Но он по-прежнему ни в чем не раскаивался. Он не понимал, что повинен в государственной измене. Для него, упрямого, невежественного юнца, ненависти к кардиналу было достаточно для того, чтобы оправдать сношения с испанцами и продажу границы врагу во время войны. По крайней мере, в чем-то его доводы выглядели оправданными: он точно так же встал не на ту сторону, как многие другие консервативно настроенные аристократы. Сен-Мар считал, что, в силу своих привилегий, он имеет право следовать той политике, какую он сам считал наилучшей, что бы ни приказывал король. Но других доводов в свою защиту у него не было. Причинами для измены стали тщеславие и ненависть. Ничто в его поведении и признании не предполагало, что он, например, желал больше свободы для знати, стремился защитить угнетенных представителей любого сословия или простого народа. Такие идеи позже приписали Сен-Мару писатели-романтики XIX века. Он не был мучеником во имя свободы, у него не было идеала, который он противопоставлял просвещенной тирании кардинала; у него не было ничего, кроме глупой обиды.

Менее привлекательные черты его характера проявлялись почти до его последнего дня. В промежутках между заседаниями суда Сен-Мар вел переговоры о продаже своей должности главного конюшего. Он обвинил своего единственного настоящего друга, несчастного месье де Ту, которого доставил в Лион на лодке за кардинальской баржей и единственное преступление которого заключалось в том, что он не донес о заговоре, в который его посвятили, хотя активным заговорщиком он не был. В семь часов утра 12 сентября 1642 года, когда Сен-Мар услышал, что его и месье де Ту приговорили к смерти и они должны умереть в тот же день на одном эшафоте, он впал в мелочный гнев. Он – маркиз Сен-Мар, заявил он, и не желает умирать на одном эшафоте с простолюдином. За пять часов, которые отделяли приговор от казни, он немного пришел в себя. В полдень он помирился с де Ту, с миром и Создателем. Опустился занавес над четырьмя годами во власти и двадцатью годами жизни, которая сделала бы честь и лучшей пьесе.

В тот же день курьеры доставили долгожданные новости с испанского фронта. Французская армия вошла в Перпиньян. Двойную угрозу удалось предотвратить: заговорщики казнены, испанцы побеждены. Ришелье не позволил радости от последней победы нарушить упорядоченный ход своих мыслей. Наряду с более серьезными государственными делами, он был занят продажей имущества покойной королевы-матери из Люксембургского дворца. Король отказался выкупать вещи матери, о чем Ришелье сожалел. Конечно, не слишком красиво, что король позволил рассеять имущество своей матери. Кроме того, кардинал считал, что пришедшему в упадок Лувру пригодятся лишние блюда и гобелены. В день казни Сен-Мара он в письме Нойеру поручил скупить все лучшее в Люксембургском дворце и доставить купленное, по крайней мере на время, в кардинальский дворец. Только после того, как он отдал эти сжатые распоряжения, он узнал главную новость дня. «Перпиньян в руках короля, а месье Легран в мире ином… Вот два проявления милости Божьей по отношению к королю и к государству».

За несколько часов Ришелье увидел победу в обоих своих делах. Среди аристократов еще оставались недовольные, и войне с Испанией предстояло длиться еще восемнадцать лет. Но механизм для подъема Франции в качестве объединенного, современного государства и ее гегемонии в качестве величайшей европейской державы был запущен. Осенью 1642 года, когда большую походную кровать несли к Парижу, чтобы великий кардинал мог умереть дома, в городе, где он родился, он наверняка чувствовал, как чувствовал бы на его месте любой смертный, что завершил труд своей жизни.