Прошел почти год. В Северную Африку начали поступать туманные сведения о еврейском подполье во Франции, и эмиссары мечтали спрыгнуть с парашютом в эту страну или попасть туда каким-нибудь иным способом. Как-то солдат палестинского подразделения, передислоцированного из Триполи в столицу Туниса, пришел к эмиссарам с приказом, повелевавшим им вернуться в Палестину. Эмиссары достали из потайного места униформу и подделали необходимые документы. Когда все было готово, они встретились с активистами тунисского движения, обрисовали им планы на ближайшее будущее и с грустью попрощались с друзьями и членами движения, которое они основали.

Штаб-квартира отказалась принять представленную Шаулем Авигуром программу прямого проникновения во Францию из Северной Африки. После того как эмиссары провели отпуск дома в Палестине, бюро решило вернуть их в Северную Африку в форме офицеров Французской информационной службы при содействии некоторых членов французского подполья, которые действовали совместно с «Ха-ганой». Для этой цели была сформирована группа из пяти человек, в которую вошла Берта, жена Эфраима, родившаяся во Франции. Было решено, что группа свяжется с Давидом Шалтиэлем, по заданию бюро намеревавшимся отправиться во Францию через Лиссабон. Это была не первая встреча Эфраима с Давидом Шалтиэлем; еще ребенком он познакомился с ним в Антверпене, где Давид активно занимался закупкой оружия для «Хаганы». В тот день, когда его арестовало гестапо в поезде, следовавшем через Германию, он остановился в доме отца Эфраима. Какое-то время он находился в плену у нацистов и подвергался пыткам. С тех пор прошли годы, и его с Эфраимом пути снова пересеклись.

Они не пробыли в Каире и дня, как случилась неприятность, которая сразу расстроила все их планы. В шумном городе, кишащем солдатами, Эфраим и Берта воспользовались такси, и Берта, сельская жительница, не привыкшая ходить с дамской сумочкой, оставила ее в такси. В ней находились ее поддельные военные документы. По несчастливой случайности на следующий день произошло убийство лорда Мойна. Сумочка попала в распоряжение военной полиции в то самое время, когда им стало известно о загадочном убийстве, и в мрачной политической атмосфере, царившей тогда в городе, власти Каира попытались связать владелицу сумочки с убийством. По всем военным лагерям был объявлен розыск израильской женщины-солдата, чье имя совпадало с именем из документов, обнаруженных в сумочке. Яаков Черновиц (Цур), представитель Еврейского агентства в Каире, сообщил Эфраиму и Берте, что им придется вернуться в Палестину. Однако они не захотели подчиниться приказу. С помощью одного из местных евреев, старого друга его отца, для Эфраима подыскали комнату, где они укрылись. Пока они скрывались, им удалось склонить на свою сторону Черновица, и он согласился не отсылать их обратно в Палестину. После того как страсти утихли, он организовал им встречу с представителем французского подполья на Ближнем Востоке.

Молодой французский инженер питал искреннее желание помочь подпольщикам «Хаганы», но из-за убийства лорда Мойна вел себя с ними крайне осторожно и настаивал, что берется отправить в Северную Африку только Эфраима и никого другого. Эфраим попросил дать ему время, чтобы он мог более подробно ознакомиться с предписаниями французской армии, но офицер возразил:

– Mom ami, если хотите ехать, это ваш шанс. И помните – если вас схватят англичане, я вас не знаю…

Эфраим уехал в форме лейтенанта, которая была ему немного великовата, с собой он вез удостоверяющие личность документы галлистского подполья. Его перевезли в Гелиополис, ту часть Каира, которая во время войны была полностью оккупирована союзными войсками, доставили в военную гостиницу и отвели в номер с двумя кроватями. Другого постояльца в комнате не оказалось. Эфраим сразу забеспокоился, какого звания его сосед по комнате – выше или ниже его собственного? Пока он размышлял над этим вопросом, раздался стук в дверь. Он тут же сел на кровать так, чтобы видеть открывшуюся дверь. Вошел офицер, вытянулся по стойке смирно и назвал свое имя и звание. Эфраим понял, что вошедший был старшим по званию, и задал ему несколько вопросов, чтобы узнать как можно больше об общепринятых правилах поведения в Свободной французской армии.

На следующий день, когда они сели в военный самолет, то заняли места в соответствии со званиями. На борту находились еще четыре офицера – полковник, майор и капитан, а также женщина-офицер, оказавшаяся генеральской дочерью. Эфраим, представленный им как лейтенант Эмиль Пербель, замыкал компанию.

В полете между ними завязалась непринужденная беседа. Эфраима спросили, откуда он, и он ответил:

– Из Сирии.

Капитан тут же оживился и сообщил, что он только что вернулся из Сирии. Затем, к радости Эфраима, он принялся подробно описывать свои впечатления от этой страны. Поскольку капитан был старше его по званию, молодой лейтенант, опасаясь дать промашку, поддакивал ему во всем – смеялся всякий раз, когда смеялся капитан, выражал недовольство, когда это делал капитан, и соглашался со всем, что он говорил.

Полет занял два дня. Эфраим освоился в новом для себя окружении, думая о себе как о настоящем офицере. Вместе с другими военными он свободно обсуждал тайные интриги и высказывал недовольные замечания по поводу миссии, на которую их послали.

В аэропорту Алжира их встретил офицер, доставивший их в штаб-квартиру французской разведки в городе. Здесь Эфраима представили коменданту Каро, главе разведывательного бюро в Алжире и Тунисе. После дружеской беседы за обедом Эфраима проводили в его комнату. Затем он вышел на улицу, собираясь отыскать своего друга Игаля, который прибыл в город раньше него. Случайно он встретил дочь доктора Бартоша, знакомую ему еще по его первому заданию; девушка тогда училась в Алжире. Она отвела его в резиденцию Шарки.

Это было весной 1945 года. Резиденция Шарки в Алжире всегда была открыта для евреев и постоянно кишела гостями. Глава семьи, отец 10 детей, представлял собой длиннобородого, набожного еврея и преданного сиониста. Он был высокообразованным человеком с тонким чувством юмора, столпом еврейской общины. Не нашлось бы ни одного солдата-еврея, который, побывав в Алжире во время войны, не отобедал бы за его столом. Его жена была еврейской матерью в полном смысле этого слова не только для своих детей, но и для всех, кто попадал под их крышу. Казалось, дом существовал исключительно ради гостей, которых всегда встречали с теплом и радушием. Именно здесь Эфраим и Игаль жили во время своего пребывания в Алжире.

Эмиссары разделили поле деятельности. Они решили, что Игаль будет работать в Алжире, а Эфраим отправится в поездку по Тунису. После этого они вдвоем приложат все усилия, чтобы попасть в Марокко, несмотря на то что представитель французского подполья строго-настрого запретил им это делать.

Эфраим уехал в Тунис. Он представился члену французского подполья, встретил дружеский прием и был направлен на попечение французского морского офицера.

Встреча Эфраима с членами движения и его друзьями в Тунисе была очень эмоциональной. Все поражались чудесному преображению – тот же самый молодой человек, который ходил среди них несколько месяцев назад в потрепанной одежде, внезапно появился в щеголеватой форме французского офицера, резко контрастировавшей с потертой старой формой, которую носили местные офицеры.

После периода активного возобновления деятельности в Тунисе он, с разрешения французских подпольных руководителей, отправился в турне по стране.

В Сфаксе, городе, где состоялась его первая встреча с тунисскими евреями, он познакомился с несколькими молодыми людьми, которые впоследствии основали сельскохозяйственное поселение иммигрантов из Сфакса в Израиле. На этой встрече были заложены основы для создания филиала еврейского подполья и запланирована образовательная программа для местной молодежи. Затем он продолжил свое турне, путешествуя из деревни в деревню и из одной еврейской общины в другую. Филиал «Сейрей Цион» был основан в Габесе. Из Габеса он отправился на остров Джерба, куда добирался шесть часов на автобусе, а затем пересел на небольшую судно, битком набитое пассажирами и грузом. Поднялся шторм, и пассажиры заполнили трюм причитаниями и молитвами. Наконец они прибыли на остров, и Эфраим сел на автобус, следовавший в еврейский район.

На протяжении многих поколений евреи Джербы сохраняли свою особую одежду, имена и язык. Согласно их традициям, одна из двух еврейских общин состояла из коэнов, потомков древнего духовенства. В отличие от других еврейских общин Северной Африки они отказались основать школу Альянса, опасаясь ассимиляции. Еврейская община Джербы являлась в высшей степени националистической и религиозной.

Во время визита Эфрама на Джербу на острове находились две еврейские типографии, которые выпускали молитвенники и религиозные брошюры с «вопросами и ответами». Здесь процветали изучение Торы и практика традиционного иудаизма. Эфраим отправился в дом молодого портного, единственного члена общины, одевавшегося как европеец. Его встретили вежливо, но несколько сдержанно; французский офицер, утверждавший, что он еврей, и, более того, еврей из Эрец-Исраэля, вызывал некоторое подозрение. Почти сразу же в дом вошли двое молодых евреев в традиционной одежде. Эфраима пригласили присоединиться к ним за трапезой, и, заметив недоверие в их глазах, он догадался, что его проверяют. То, что он вырос в семье, соблюдающей еврейские традиции, и учился в школе Агудат Исраэль, всемирной организации ультраорто-доксальных евреев[44], теперь сослужило ему добрую службу. Он мог продемонстрировать знание еврейских обычаев. После того как подали еду, Эфраим попросил разрешения сначала вымыть руки, а когда принесли воду, громко произнес традиционное благословение. Затем он благословил хлеб. По выражению глаз хозяина он понял, что ему начинают доверять. Будучи вегетарианцем, он отказался притрагиваться к мясным блюдам и сразу же завоевал уважение жителей Джербы, которые сочли, что его отказ продиктован строгим соблюдением еврейских законов в отношении еды. После того как трапеза была завершена, он произнес молитву, и у него не осталось никаких сомнений, что он успешно выдержал испытание и завоевал доверие всех присутствующих. Его отвели в центр города, в дом раввина Йосе Хакоэна, основателя и лидера Атерет Цион, местной сионистской организации. Целых два дня он провел с раввином Йосе и его учениками, с жадностью ловившими каждое его слово. Для учеников и раввина эта встреча с евреем из Эрец-Исраэля стала ошеломляющим событием. Посланник тоже был взволнован и чувствовал себя удостоенным чести сидеть с евреями на одиноком острове, в сотнях миль от дома, и беседовать с ними на иврите о Земле обетованной и об ее обустройстве и побуждать их вернуться в Сион. Он почувствовал к ним глубокую симпатию.

Спустя неделю после отъезда Эфраима несколько молодых людей образовали группу для прохождения сельскохозяйственного обучения, и в 1947 году именно они стали одними из первых, кто эмигрировал в Палестину. Вся еврейская община Джербы не замедлила последовать за ними. Они пустили корни в Израиле и расселились по всей стране как сельскохозяйственные рабочие и земледельцы.

Проведя пять дней на острове, Эфраим вернулся в столицу, Тунис, на небольшом двухместном самолете. Полет был трудным. Когда они пролетали над пустыней, поднялась буря, и самолет беспрестанно подпрыгивал вверх и вниз. В конце концов что-то пошло не так с двигателем, и они были вынуждены приземлиться в пустыне. После того как пилот несколько часов провозился с двигателем, пытаясь устранить неполадку, он сказал Эфраиму, что не уверен, сможет ли самолет доставить их к месту назначения. И добавил, что снимает с себя всякую ответственность и что они должны решить, идти ли дальше пешком или оставаться там, где они есть, посреди пустыни. Они решили продолжить путь. После долгого и утомительного путешествия Эфраим прибыл в столицу и сразу встретился с Игалем, чтобы обсудить планы их путешествия в Марокко.

Марокко тогда было разделено на три части – французскую, испанскую и международную зону Танжера. Теоретически французским Марокко управлял султан и его советники, однако фактически страной правили французы через представителей разных стран во главе с назначаемым комиссаром.

В то время в Марокко проживало от 280 000 до 290 000 евреев: 250 000 во французском Марокко, 20 000 в испанском и от 10 000 до 20 000 в Танжере. Евреи считались «подданными султана», как и в Средние века в Европе, и не имели никаких прав. Десятки еврейских общин были разбросаны по всей стране, большинство из них находились в крупных городах и несколько – в маленьких городках и деревнях от Атлантического побережья до границы с Алжиром и от берегов Средиземного моря до окраин Сахары, некоторые из них можно было найти даже в Атласских горах.

Марокканское еврейство, как и все другие еврейские общины, было организовано в кехилоты, возглавляемые «избранными» парнасами. В общине Касабланки, насчитывающей 80 000 членов, право голоса имели менее 100 человек, а парнасы фактически избирались не более чем 200 членами, и даже эти выборы требовали утверждения назначенца султаном. Евреи находились полностью во власти султана и его правительственной машины. Кроме того, отношение французских властей Касабланки к евреям далеко отличалось от дружелюбного.

Сионистское движение было организовано в рамках нелегальной федерации, действовавшей тайно. В то время в Марокко существовало отделение HIAS, Общества помощи еврейской иммиграции, возглавляемое польским евреем. Посланники понимали, что не смогут долго оставаться в Марокко, поэтому решили действовать быстро. Они связались с главой HIAS, рассказали ему, кто они такие, и попросили представить их активистам еврейской общины. Он познакомил их с тремя представителями кехиллы и президентом Сионистской федерации.

На встрече молодые люди сразу перешли к делу:

– Мы – посланники зарождающегося Государства Израиль и приехали сюда, чтобы научить молодых людей защищать себя и эмигрировать в Эрец-Исраэль. Мы просим вашей помощи.

Президент Сионистской федерации встал и ответил:

– Приказывайте, и мы будем повиноваться.

Еврейская жизнь в Касабланке была хорошо организована. Ассоциация Карла Неттера и выпускники школы Альянса владели большим зданием, служившим центром, где встречалась еврейская молодежь города в основном для занятий спортом и отдыха. Предложение эмиссаров в течение месяца вести в здании семинар было с готовностью принято. Каждый вечер молодые люди собирались, чтобы послушать лекции, поучаствовать в групповых дискуссиях и позадавать вопросы. Иногда они просиживали до полуночи. Покинув здание, они продолжали обсуждения иногда до самого рассвета. Таким образом, эмиссары нашли нескольких незаурядных молодых людей и свели их с группой в Палестине, намеревавшейся основать кибуц; через некоторое время к этой группе присоединились несколько юношей с Джербы.

Во время своей поездки Эфраим впервые столкнулся с гетто Касабланки во всем его грязном и неприглядном виде. Никогда прежде он не видел такой нищеты. Ему попалась семья из 10 человек, живших в яме посреди улицы. До войны в гетто Касабланки проживало 55 000 человек. Когда началась война, к ним добавилось еще 30 000, и, поскольку никаких новых зданий построено не было, люди жили буквально друг на друге.

Люди жили буквально друг на друге

Виды за пределами гетто представляли собой великолепное зрелище. Город, широко раскинувшийся по сторонам, был, как указывало его название Касабланка (Белый дом), совершенно белым. Один из главных районов города располагался в непосредственной близости от площади, носившей название Place de France. С одной стороны площади располагались прекрасные кафе, а напротив, за высокими величественными колоннами, скрывались грязь и нищета гетто. Темные извилистые проходы, переулки, внутренние дворы, теснящиеся друг к другу крошечные комнаты и закутки – таким выглядело гетто. Санитарные меры отсутствовали. Там жили тысячи больных, увечных и слепых людей. На этом фоне процветала преступность. Тысячи молодых людей в гетто нуждались в заботе и образовании. Несмотря ни на что, сильная, неассимилированная еврейская община питала искреннюю веру в пришествие Мессии, который заберет их обратно в Землю обетованную.

Всего несколько сотен метров отделяли большинство евреев Касабланки, живущих в гетто, от меньшинства, в которое входили очень богатые евреи, живущие за его пределами. Казалось, ничто не может преодолеть пропасть между этими двумя разрозненными мирами. Даже будучи сионистами, они как бы не замечали существование диаспоры, символом которой являлось гетто, и считали бесполезным тратить усилия на его жителей.

У марокканского еврейства имелся свой Совет по делам общин, учрежденный во время режима Виши. Среди прочего, Совет опубликовал книгу, копия которой была представлена президенту Рузвельту. В этой книге излагалась история евреев при вишистском режиме и приводились частые случаи антисемитизма. Евреи подвергались нападениям и террору, особенно в Атласских горах. Некоторые евреи из этого региона шли в Касабланку пешком, что занимало месяцы, чтобы пожаловаться властям. Имели место случаи официальной дискриминации: в некоторых местах, при выдаче молока младенцам, еврейским грудничкам давали меньше, чем другим, или не давали совсем.

В течение всего этого времени молодые люди не оставляли надежду десантироваться во Францию. До них дошли новости об американском аэродроме неподалеку от Марракеша. Прознав, что там живет еврей из Палестины, управлявший фермой барона Ротшильда, они отправились в Марракеш. Когда они прибыли в город, раскинувшийся у подножия окруженных пустыней Атласских гор, то были изумлены – город, казалось, утопал в море высоких и роскошных пальм. Эмиссары вскоре отыскали нужный дом и постучали в дверь. В дверях появились две женщины, и путники, одетые в форму французских офицеров, спросили, где можно найти управляющего фермой. Им ответили, что его нет дома, и, к удивлению «офицеров», одна из женщин повернулась к другой и спросила на чистейшем иврите:

– Что нужно этим парням?

Когда незнакомцы заговорили на иврите, настала очередь женщин удивляться. Посланников пригласили войти в дом, и они приятно провели вечер. Их познакомили с двумя американскими летчиками, которые слушали еврейские пластинки на граммофоне, и те сообщили им, что они должны вылететь во Францию в течение двух дней.

На следующий день хозяин повел их на экскурсию. Приблизившись к Атласским горам, они увидели приближающуюся к ним фигуру, верхом на ослике. Управляющий определил по одежде путника, что это еврей, и заговорил с ним по-французски, но тот его не понял. Однако, как только хозяин произнес несколько слов на иврите, глаза его радостно вспыхнули. Он оказался представителем племени высоких, голубоглазых евреев Южного Марокко, проживавших в домах-пещерах, вырубленных три или четыре столетия тому назад, их численность составляла примерно 7000 человек.

Услышав, что они из Иерусалима, мужчина спешился и бросился, чтобы обнять их и поцеловать им руки. Так они и стояли у подножия Атласских гор, евреи из Земли Израиля и еврей «из-за темных гор», разделенные столетиями и континентами, но братья по родству еврейского языка и святости Иерусалима.

После встречи они двинулись дальше в горы. Красота вокруг восхитила их. Горы казались такими же высокими, как и Альпы, а между ними раскинулось множество долин. Среди гор они наткнулись на еврейскую деревушку, жители которой жили в домах-пещерах. Когда люди узнали, что их гости прибыли из Земли Израиля, то пришли в дикий восторг. Им тут же привели еврея, говорившего на иврите, и он пригласил их к себе в дом. Они последовали за ним и, низко нагнув головы, вошли в пещеру, где было безупречно чисто. Им подали угощение, и они наелись досыта. Когда они вышли из пещеры, то обнаружили, что все жители деревни собрались в ожидании их с узлами на плечах и посохами в руках. Им сказали, что эти евреи, столь жаждавшие освобождения, по наивности посчитали, что эмиссары из Земли Израиля пришли, чтобы забрать их с собой в Иерусалим, и они были готовы немедленно отправиться в путь. Молодые люди были глубоко тронуты их порывом и пообещали жителям деревни, что не забудут о них; и действительно, по прошествии нескольких лет их обещание было выполнено, и евреи Атласских гор получили возможность поселиться в Израиле.

Из Марракеша эмиссары вернулись в Тунис, по-прежнему не оставляя намерения лететь во Францию. Однако решили повременить и сначала получить согласие Шауля. К тому же они настолько сблизились с евреями Северной Африки, что начали сомневаться, что миссия во Франции будет важнее, чем работа, которой они тут занимались. Расширив сферу своей деятельности, они начали тайно распространять литературу, которую печатали в типографии, принадлежавшей помогавшим им евреям. Среди прочего, они перевели и издали письма первых членов движения, эмигрировавших из Алжира и обосновавшихся в Палестине в Бет-Орене – кибуце, расположенном на склонах горы Кармель. Эти письма распространялись также в Алжире.

Львиная доля работы пионерского подпольного движения в Тунисе легла на хрупкие плечи Нади, девушки из весьма обеспеченной семьи. Во время первой молодежной миссии бюро Надя, тогда еще студентка Алжирского университета, выразила желание эмигрировать в Палестину. Ее родители были против, и ей пришлось вернуться в Тунис. Надя была скромной, но волевой и целеустремленной девушкой, одаренной ораторским искусством, позволявшим ей всегда удерживать внимание своей аудитории. Она внесла свежее, животворное дыхание в тунисское движение. Прежде чем сообщить кому-либо о возможности своего отъезда во Францию, эмиссары обсудили этот вопрос с Надей.

В ходе дискуссии девушка принялась настаивать, что их место в Северной Африке, а не где-либо еще. Она говорила о полумиллионе евреев Магриба, которые, несмотря на свои древние еврейские корни, волею судьбы оказались за пределами еврейской истории. И все же они не ассимилировались, а остались правоверными евреями, всегда стремившимися вернуться в Сион. Они могли бы стать прекрасными работниками для обустройства Израиля и только ждали, когда их разбудят, организуют и дадут надлежащее руководство. Сама Надя служила, в глазах эмиссаров, символом еврейства, от имени которого выступала. Ее слова убедили их остаться.

Тем временем Германия капитулировала, и мир пребывал в восторге: наконец-то наступил мир. В День Победы и в течение последующей ночи оба палестинца шли бок о бок с десятками тысяч евреев и с остальными жителями на улицах Туниса. Вместе с толпой они стояли во дворе французского Верховного комиссара, пели «Марсельезу» и вытянулись по стойке смирно, когда заиграли гимн бея. В глубине души они чувствовали, что хотя окончание войны и не принесло свободы всему человечеству, в любом случае для евреев мира и ишувы в Палестине теперь открывался новый период больших возможностей.

Эмиссары начали пожинать плоды своих трудов. Была приобретена новая ферма, и программа сельскохозяйственного обучения расширилась, на этот раз включив в себя свежих членов движения, а также учредителей. В других городах появились новые отделения, и была сформирована группа потенциальных членов кибуца в Палестине.

Символом достижения эмиссаров, в своих собственных глазах, служила девушка с острова Джерба. Когда Эфраим впервые встретил ее, это была застенчивая маленькая девочка, одетая в традиционное платье обитателей Джербы, тихо сидевшая на полу в углу комнаты и явно не привыкшая сидеть на скамье и находиться в обществе мужчин. Прошло немного времени, и эта самая девушка стала одним из самых активных и преданных членов движения. Посланники считали ее своим самым значимым достижением – сначала как члена движения, а затем – как деятеля и созидателя Израиля.

Однако вскоре на их пути возникли зловещие тени. Деятельность эмиссаров в Тунисе вызвала враждебность в определенных еврейских кругах. Однажды молодых людей вызвали в органы власти, где им показали письма, в которых содержались доносы на них. Большинство писем были от ассимилированных евреев, выступавших против деятельности палестинских эмиссаров и всеми силами стремившихся избавиться от них. Эмиссарам было приказано покинуть Тунис, и они вернулись в Палестину.