Подготовка к празднику в Закрете. – Злосчастное происшествие. – Бал

Свита императора, адъютанты, генералы и прочие и прочие, а не госпожа Беннигсен, как утверждает в своих мемуарах госпожа д'Абрантес, захотели устроить праздник для его величества, который соблаговолил выделить на него триста империалов из личных средств и сказал этим господам:

– Если вы хотите устроить праздник, постарайтесь, чтобы он был хорошо организован, потому что виленские дамы знают в этом толк.

Вот как это происходило в то незабвенное царствование. Каждый приезд его величества встречали с радостью, с любовью, с неподдельным восторгом и с очень небольшими расходами, ибо больших он бы не потерпел; он желал беречь средства своих подданных. Он был счастлив быть любимым, с признательностью принимая малейшее проявление любви!

На первом балу, который был дан императору в Вильне после его восшествия на престол и о котором я говорю лишь с чужих слов, расходы были не по силам провинции, но их разделили между многими богатыми помещиками из высшей знати. Мой отец на свои деньги меблировал актовый зал городской ратуши, и сделал это с большим вкусом и малыми расходами, поскольку все жители, равно как и торговцы, предоставили в его распоряжение все свои лучшие зеркала, мебель, люстры и т. д. Граф Бржостовский, предводитель дворянства, занимался освещением, князь Сапега – ужином, другие – прохладительными напитками, оркестром, прислугой; на город были возложены лишь траты на иллюминацию и транспаранты, и то каждый дом хозяева освещали за свой счет. Я тогда была совсем ребенком и, пока мои мать и сестра наряжались к балу, делала маленькие бумажные фонарики и рисовала на них вензель императора, разумеется не догадываясь о том, что однажды он удостоит меня своей дружбой.

Адъютанты нашли слишком тесным помещение, предложенное им госпожой Беннигсен на ее вилле, обустроенной в бывшем иезуитском монастыре – прекрасном месте с садами, теплицами, обвитыми вьюнами решетками и очень красивым видом, – и задумали построить на лужайке открытую галерею с колоннами, окружающую цветочную клумбу и расположенные квадратом апельсиновые деревья, где должны были сидеть дамы. Исполнение проекта было доверено архитектору Шульцу, которому госпожа д'Абрантес по собственной фантазии приписала продиктованный патриотизмом преступный замысел, вызвавший ее величайшее восхищение, и на которого она смотрела как на античного героя. Не припоминаю, чтобы читала в древней истории о подобном деянии, разве что о Самсоне, который повалил колонны в пиршественной зале филистимлян. Но Самсон погубил лишь врагов своей родины. Здесь же, при обрушении залы в Закрете, господин Шульц, этот герой, по мнению госпожи Жюно, уничтожил бы вместе с императором Александром и многими генералами и цвет литовской знати, в том числе нас, несчастных женщин, и преступление его оказалось бы бесполезным, потому что в живых оставался бы шестнадцатилетний великий князь Николай и даже великий князь Константин, который в то время еще не отказался от трона. Так что следует представлять события в соответствии с действительностью. Шульц был абсолютно честным человеком, очень миролюбивым, отнюдь не фанатиком, но совершенно никудышным архитектором. Это установленный факт. О его работах говорили: там обрушился свод, тут рухнул кусок стены и т. д.

Мой отец, прекрасно разбиравшийся в строительстве зданий, поскольку построил множество их на своих землях, однажды приехал в Закрет посмотреть на ход работ и сказал архитектору:

– Господин Шульц, мне кажется, вы недостаточно глубоко в землю утопляете основания ваших колонн.

Это были толстые круглые балки, которые, обвитые цветами с капителями в каштановых листьях, должны были поддерживать крышу.

– А! – ответил Шульц. – Я соединю мои колонны с крышей.

Два дня спустя мы узнаём, что галерея рухнула (по счастью, в то время, когда рабочие обедали); она стоила двадцать тысяч франков. А бедняга Шульц побежал топиться в Вилие, мирно несшей свои воды неподалеку (его шляпу нашли на берегу), не от отчаяния, что сорвался его смертоносный план, как утверждает госпожа Жюно, а из страха быть заподозренным в нем; то, что он усомнился в правосудии императора, увидевшего в случившемся незначительный несчастный случай, было его второй ошибкой.

Тем не менее праздник состоялся. Мой отец приказал мне прибыть на него очень красивой; я придумала себе милый туалет. Зная, что все дамы наденут платья, украшенные цветами, я, чтобы выделиться, велела нашей ключнице, бывшей одновременно вышивальщицей и портнихой, вышить на креповой тунике сделанный мною рисунок: гирлянду крыжовника, белую гусеницу из листьев и гроздья бургундских жемчужин с шелковой каймой и то же на шелком вышитом платье с широким поясом с жемчугами, также украшенном каймой, что удлиняло короткую талию, которую носили в 1812 году; корсаж зашнуровывался лентами и жемчужными пуговицами, колье из натурального жемчуга на шее и повязка с жемчужным гребнем в волосах дополняли это одеяние. Как ни странно, но мой отец остался доволен.

Общество собралось в саду, на площадке, среди остатков галереи, где дамы сидели под цветущими апельсиновыми деревьями, а все мужчины стояли. Столы с закусками были накрыты посередине. Вечер был очень хорошим, небо закрывали легкие облачка, словно защищавшие нас от солнечных лучей; множество людей, приехавших из города, рассеялись группами по всему саду и по берегу реки, являя приятное и разнообразное зрелище: дамы в новых нарядах, мужчины в блестящих мундирах. Наконец, в восемь часов, приехал император. Он был очень красив в мундире Семеновского полка, светло-синий воротник с небольшими галунами подчеркивал цвет его лица, которому позавидовали бы многие женщины. Такое можно сказать, не опасаясь последствий, поскольку речь идет о монархе. Он ненадолго остановился возле стола, чтобы оглядеть празднество в целом, поговорил с моим отцом, которого любил и отличал среди всех, а потом пошел поприветствовать дам, которым велел не вставать при его приближении.

Но дамы встали, чтобы угоститься, завести веселые разговоры, и его величеству предложили немедленно открыть бал. Военный оркестр, размещенный в саду, заиграл полонез. Сначала император танцевал с госпожой Беннигсен, сделавшей честь празднику, затем с госпожой Барклай-де-Толли, супругой военного министра, а затем со мной; мы сделали тур или два на помосте, а после прошли в бальный салон по коридорам и галереям; этот полонез никак не заканчивался, и комплименты тоже; уверяя меня, что он их не делает, император говорил мне, что я здесь самая красивая, что всех затмила. Я возражала, что он, не обижая меня, может сказать это другим молодым особам, чья внешность не уступает моей, и тогда на балу начнется череда затмений. Надо было иметь слишком большое тщеславие, чтобы верить его словам. Его величество сказал, что мой наряд самый лучший. Затем я танцевала со шведским посланником кадриль; так называли танец, который привезли, кажется, с севера, и танцевали его цепью: мулине, поклон кавалера и его дамы, а потом тур вальса при каждой ритурнели. Французский контрданс мы танцевали лишь после нескольких репетиций; не знаю, почему его не поставили к этому балу. После кадрили, поскольку было очень жарко, госпожа Беннигсен предложила мне пройти в ее апартаменты в конце длинной галереи, и мы развлекались, глядя, как иллюминируют сады и остров, на котором были накрыты столики для ужина. В этой импровизированной гардеробной к нам присоединилась подруга госпожи Беннигсен. Госпожа Б*** слышала, что император находит, будто ничто не идет женщине больше, чем белое платье; вследствие этого она надела белое перкалевое платье с длинным шлейфом с золотой каймой, и теперь подметала шлейфом полы апартаментов.

Через несколько минут на галерею вышел император. Госпожа Беннигсен сказала мне, фыркнув от смеха:

– Этот мотылек преследует вас.

– Хорошо, тогда уйдем отсюда.

– Теперь это невозможно.

Его величество присоединился к нам. После нескольких слов я без аффектации отошла в сторону и стала перебирать листы с нотами; это была как раз только что протанцованная мною кадриль, сочинение господина Мерлини, очень хорошего музыканта, которого в Вильне любили потому, что он пел, очень хорошо сочинял романсы и талантливо играл комедии и водевили у моего отца в его театре для высшего общества, постоянно действовавшем зимой, где он переделывал старинные богатые одежды моих предков и получал в подарок от моего отца за эту работу пятьдесят луидоров. По протекции генерала Беннигсена Мерлини был произведен сразу в чин майора, хотя порох нюхал только на учениях; он даже проделал несколько кампаний, в которых заработал сильный ревматизм. Как раз в тот момент, когда император спросил меня, что я держу в руке, подошел Мерлини, а поскольку зрение у него было очень плохим, он узнал императора лишь после того, как его величество спросил:

– Сударь, так эта кадриль вашего сочинения?

В этот момент он отступает, сдерживая смех, и роняет шляпу с плюмажем, а я – злополучные листки с нотами кадрили. Император и Мерлини бросаются, чтобы поднять их, но, поскольку они были слишком затянуты в свои мундиры, то чуть не стукнулись головами. Я, совершенно не собиравшаяся смеяться, не выдержала; дамы еле сдерживали смех; Мерлини, который больше не мог держаться, ушел, как и я, в соседний кабинет.

– Почему вы не подали мне знак? – спросил меня Мерлини.

– О чем? – ответила я.

Император ушел, но пришел мой отец, немного встревоженный, потому что добрые дамы сказали ему, что мне стало плохо. Чтобы опровергнуть их слова, я, вернувшись на бал, встала в длинную английскую колонну, которую тогда много танцевали и которая долго не заканчивалась. Император встал напротив меня.

Танцоры, из почтения, чтобы не поворачиваться спиной к его величеству, расступились, оставив место свободным. Я сделала вид, что не замечаю этого, и продолжала беседовать с дамами, оказавшимися рядом.

Позже император сказал мне, что он бы потанцевал, если бы не было так много народу, но, поскольку не танцевал уже много лет, постеснялся вступить в этот танец, тем более что ему более привлекательной казалась мазурка. Я не осмелилась сказать, что этот танец несколько легкомыслен для его императорского величества. Вот контрданс – другое дело. Удивительно, что позднее император снова начал танцевать: в Париже, в Лондоне, во время Венского конгресса. Я и не вспомню, сколько мазурок, вальсов и полонезов протанцевала с его величеством, который постоянно делал комплименты моему изяществу и умению танцевать. Я сказала ему на это, что он хочет, чтобы я возгордилась.

– Нет, – ответил он, – потому что нельзя тщеславиться изяществом, ибо это качество врожденное, которое невозможно приобрести.

– В таком случае зачем учиться танцевать?

Перед тем как покинуть бал, император спросил меня, останусь ли я сейчас вместе с отцом, и добавил:

– На его месте я бы с вами не расставался никогда.

Я всегда удивлялась, почему он не пригласил с собой моего отца, в то время как многие другие литовцы получили повеление отправиться в Санкт-Петербург.

Мы спустились вниз на ужин; нельзя вообразить ничего более прекрасного, чем этот голубой свод, огромное количество людей, иллюминация в саду, белый каскад пены, освещенный изнутри замок и мягкий свет луны, которую император не слишком романтично назвал фонарем, сказав, что она лучший светильник. Было так тихо, что ветерок не задувал свечи. Император уехал после окончания ужина; он не садился за стол, а переходил от одного к другому с внешне веселым видом; я говорю «внешне», потому что он прекрасно исполнял свою роль, хотя знал, что одновременно с танцами в Закрете в двадцати лье оттуда началось грандиозное и торжественное зрелище совсем иного рода: Наполеон переходил Неман с шестисоттысячным войском, из которого во Францию вернется лишь тридцать тысяч! Приехав в Вильну после изгнания французов, император Александр признается, что боялся, как бы эта новость не испортила бал.

После ужина я снова танцевала, а перед отъездом отдохнула во время греческого танца (разновидность котильона) и побеседовала с князем Зубовым, который сделал мне на балу комплимент, противоположный тому, что отец сделал мне в Товянах, ибо он сказал мне:

– Этой весной вы не садились на лошадь.

– Почему вы так решили, князь?

– По цвету вашего лица.

Все эти господа состязались в галантности, даже генерал Уваров, который мне сказал, что все, от государя до последнего из его подданных, воздают мне должное. Это было очень примечательное высказывание для человека, не блиставшего остроумием и так плохо владевшего французским, что на вопрос Наполеона, спросившего его, кажется, тот ли он Уваров, который командовал Кавалергардским полком[17], ответил: «Я, сир», вместо: «Да, сир». Так за ним и закрепилось прозвище «генерал Ясир».