Граф де Нарбонн в Вильне. – Приезд императора в Закрет

В Вильне пошли разговоры о приезде графа де Нарбонна, присланного Наполеоном в качестве дипломатического представителя к императору Александру. Завсегдатай светских салонов, любитель удовольствий, приятный человек, блестящий, но поверхностный ум; стыдящийся различных уловок и самой роли, которую играл, напрочь лишенный той уверенности, той точности оценок, которые, впрочем, никогда не встречаются в ложных положениях, граф де Нарбонн был мало пригоден к выполнению дипломатической миссии. В юности он начинал в качестве дворянина свиты принцесс – дочерей короля Людовика XV[16], которые осыпали его благодеяниями и не раз приходили ему на помощь в различных ситуациях, ибо он не имел собственного состояния при сильной склонности к расточительности. Во время революции Нарбонн проявил мало благодарности к этим принцессам. Увлекаемый госпожой де Сталь и некоторыми другими особами, он воспринял революционные идеи. После нескольких лет скитаний вернулся на родину в тот момент, когда Наполеон взял в свои руки бразды правления. После многочисленных ходатайств и прошений граф де Нарбонн получил от Наполеона сначала пост посланника в Мюнхене, а затем звание генерал-адъютанта. В данном случае Наполеон остановил свой выбор на Нарбонне потому, что тот, возможно, единственный при его дворе, совершенно военном по составу, сохранил прежние правила этикета и манеру выражаться, что делало его достойным быть выслушанным таким просвещенным и вежливым государем, каковым являлся Александр. Однако, несмотря на элегантную легкость своего языка, Нарбонн на аудиенции, данной ему императором Александром, не мог найти ни одного аргумента в пользу своего господина. Государь же с большой ясностью и благородным красноречием изложил ему умеренность своего поведения, свои справедливые обиды, невозможность совместить сделанные ему предложения с честью своей короны, интересами своей империи, а также свое желание избежать кровопролития. Ослепленный и смешавшийся, Нарбонн не нашел что ответить на эту речь. Выйдя после аудиенции, он сказал одному из своих друзей: «Император уверенно себя чувствует, он на своем поле, его доводы имеют столько силы и логики, что я вынужден был ограничиться несколькими придворными банальностями».

Граф Кочубей и граф Нессельроде нанесли ему прощальный визит, после которого Нарбонн почувствовал, что не может дольше оттягивать свой отъезд, тем более что гонец от императора сообщил ему, что почтовые лошади заказаны на шесть часов вечера. Единственным результатом этой миссии стали глубокое восхищение Нарбонна Александром, удивление, вызванное выправкой и численностью русской армии.

Ничто не просочилось в общество об этой встрече, и ничто не могло рассеять густой туман, обволакивавший дипломатию. Император принял графа де Нарбонна со своей обычной любезностью, пригласил его на ужин, и граф сказал кому-то:

– Было бы хорошо, если бы его величество уступил нам распорядителя своего двора, потому что у нас в Париже нет такого.

Из императорских теплиц специальными курьерами были отправлены ранние фрукты, а служители обкладывали их льдом, замораживали. Благородному графу тонко намекнули не затягивать свое пребывание в Вильне дольше, чем на один день, и он добился лишь позволения повидаться с господином де Шуазёлем. Император подарил ему украшенную бриллиантами табакерку со своим портретом и снабдил всеми припасами, необходимыми ему для путешествия.

Я отправилась навестить госпожу Беннигсен в Закрете, который мой отец называл маленьким Версалем, где уже строили знаменитую залу, обрушившуюся несколько дней спустя. Все эти приготовления к празднику не вызывали у меня никакой радости; я даже чувствовала меланхолию. Я знала, чем объяснить окружавшие меня почести: визитом его величества. Вид этих прекрасных деревьев, реки и ее островов, гор и лесов, тянувшихся до линии горизонта в красноватой дымке заходящего солнца, – все это внушало мне сожаления о том, что я не нахожусь в деревне, и желание в одиночестве насладиться этим прекрасным видом, не будучи обязанной поддерживать скучный разговор, похожий на непрерывное жужжание майских жуков. Одиночество, синее небо, теплый воздух и цветы – для меня это и есть настоящий рай.

В Вильну приехали товянские дамы. Его величество поспешил навестить их и очень весело проговорил с ними более часа; когда подали чай, он взял горшочек со сливками и стал предлагать всем нам по очереди; когда подошел мой черед, я сказала, что пью чай как англичанка. На что его величество заметил:

– Лучше как полька.

Эта реплика была пересказана полякам из свиты императора, и князь Константин Любомирский, в числе прочих, записал ее в свой дневник. Эти бедные поляки из разных партий цеплялись за соломинку, когда речь заходила об их родине, и их надежды были так же легковесны, как эта соломинка! Его величество заговорил о моем отце, сказал, что он так молодо выглядит, что кажется братом своих сыновей, и добавил: «Но не своей дочери» – и велел мне передать ему свои комплименты.

В Троицын день в дворцовой часовне состоялась торжественная служба. Император проявил любезное внимание к графине Морикони, предложив ей пройти в соседнее помещение, чтобы не утомляться от долгого стояния и трехкратного опускания на колени. После службы всем присутствующим раздали букетики цветов. Многие высокопоставленные особы, статские и военные, подошли ко мне представиться. Мой отец с удовольствием пожинал урожай лестных слов. Генерал Корф сказал ему, что император говорил обо мне в превосходных выражениях и что он очарован мною, а отец, без малейшей скромности и без похвал моей персоне, отвечал, что он тоже. Потом граф Кочубей нашел меня «удивительной»! Не знаю, что это. Суета сует, – и всё суета! Такой вывод сделала я тогда и повторяю сегодня.