Автор назначена фрейлиной при российском дворе. – Ее возвращение в Вильну. – Представление автора в православной часовне. – Визит Александра к автору

Отец увез меня в Вильну, где семейство Морикони должно было присоединиться к нам и разместиться в нашем доме. Приехали мы в субботу вечером, и мой отец опустил шторы на всех окнах кареты, чтобы не было видно моего лица, которым, по его утверждению, сильно интересовались в свите его величества; а на следующий день я должна была войти в русскую часовню в качестве фрейлины. Нас было пятеро, назначенных и отмеченных: барышни Морикони, Грабовская, Вильегорская, Гедройц и я – и шесть камергеров. Отец заранее приготовил мне роскошное платье из черного кружева шантильи на яблочно-зеленой тафте. Не знаю, насколько это было красиво, он выбирал по своему вкусу. Это было все, что мне требовалось. Я надела венок из свежих ландышей и была готова к тому моменту, когда за мной пришел отец, потому что меня вышколили никогда не заставлять себя ждать.

– Едем, – сказала я ему.

– А вы ничего не забыли? – спросил, улыбаясь, отец.

– Совсем ничего.

– А шифр?

– Ах да!

И мои горничные тоже про него забыли.

У дверей апартаментов его величества нас, фрейлин, было еще только трое, когда он вышел.

Богослужение началось с божественного пения. Из Петербурга выписали певчих императорской капеллы. Эти прекрасные голоса, без аккомпанемента струнных инструментов и органа, создавали прекрасную гармонию, приведшую меня в экстаз. В соответствии с греческим обрядом все стояли; одеяния попов были очень красивы и лучше, чем одежды наших священников, напоминали первоначальную церковь: эти широкие фиолетовые рясы, золотой крест на высокой шапке, длинная борода и вьющиеся по плечам волосы были гораздо более апостольскими, чем черная сутана, заканчивающаяся крысиным хвостиком, бритый подбородок, коротко остриженные волосы и кожаная скуфейка.

Мой отец был приглашен ко двору на ужин. За столом обер-гофмаршал сказал ему:

– Будет ли ваша дочь сегодня вечером дома? Потому что император намеревается нанести ей визит. Он даже написал об этом императрице, но, возможно, он строил планы без участия хозяина дома.

Тогда отец карандашом на бумажной обертке от конфеты написал мне записку, в которой велел оставаться дома. Я как раз собиралась идти на прогулку с моей тетушкой, графиней Косаковской.

Его величество приехал к семи часам. К счастью, мой отец заметил, как император едет в коляске прямиком к воротам, и встретил его у подножия лестницы, а я – наверху.

Его величество сказал, что слишком много церемоний, что он пришел выразить мне свое нижайшее почтение, попросил меня сесть на канапе, взял стул, а свою шляпу положил на пол. Я сказала императору, что он – господин и что я никогда больше не проявлю непослушания, как было в Товянах. Тогда его величество рассказал моему отцу о том, что произошло в Товянах, даже процитировав мои слова. И поскольку мой отец остался стоять, император быстро встал и сказал ему:

– Граф, если вы не сядете, я тоже останусь стоять.

Более часа он беседовал на различные темы, а я изо всех сил старалась как можно лучше отвечать ему. Он просительным тоном поинтересовался, приеду ли я в Петербург. И поскольку я, не отвечая, опустила глаза, произнес с видом соблазнителя:

– Значит, это невозможно.

– Сир, для меня это стало бы праздником.

Он, казалось, остался доволен.

– Сейчас, – сказал его величество, – в столь смутные времена, момент для этого неудачный, но я надеюсь, что вы приедете позднее, и мы постараемся принять вас наилучшим из возможных образом и развлекать как можно более приятно.

Все это было сказано чарующе мягким тоном; затем он рассказывал о многих красотах Петербурга.

– Мы покажем вам все это, когда вы приедете.

Какая доброта: просить, когда можешь приказать. Он заговорил о политике, сказал, что его намерения мирные, что он пошел на жертвы, чтобы заключить мир, и что твердо решил не начинать первым военных действий, что для него нет ничего дороже счастья его народа и что нынешние обстоятельства заставляют его сильно страдать. Мой отец на это сказал о сожалении всех подданных, что несчастные времена не позволяют им засвидетельствовать в полной мере свое рвение и что все знают о стремлении его величества быть отцом своего народа.

Его величество заверил, что постарается оправдать их терпение. Затем он сказал мне, что стал жителем Вильны, поскольку купил у генерала Беннигсена Закрет.

Я выразила сожаление оттого, что его величество не приобрел ранее Верки, к которым я испытывала слабость.

– Для меня это слишком дорого, – сказал мне император и, повернувшись к моему отцу, добавил: – Это графу следовало бы купить Верки.

– Но, сир, у меня дети.

– Вот именно. Вы отдадите их вашей дочери, которая станет там хозяйкой, и это будет превосходно.

Засим он с обычной своей вежливостью простился со мной, поцеловав мне руку и попросив прощения за то, что доставил неудобство, злоупотребил моим терпением. Я могла бы сказать, что слов было слишком много. Он не пожелал, чтобы я его провожала, но я умолила его позволить мне насладиться его присутствием еще мгновение и проводила его до лестницы; мой отец помог ему сесть в коляску. Перед дверями собралась толпа народа.

Приехала моя тетушка, но, узнав, что у меня император, вернулась к себе. Отец бросился к ней и радостно объявил, что она, как добрая родственница, должна порадоваться тому, сколь прекрасно я поддерживала беседу с императором, ибо трудно сказать монарху столько лестных слов да еще к месту.

Люди, слышавшие его, подумали: «Э, да он не знает своей дочери!»

Действительно, отец видел во мне лишь довольно симпатичного и доброго ребенка. Это моя сестра, которая была намного старше меня, являлась семейным оракулом; я же, надо сказать, в некоторых отношениях была Золушкой. Часто, когда затевались интеллектуальные игры: секретер, вопросы и ответы и т. п., отец обходил стол и легонько шлепал меня по голове, говоря: «Что же она пишет, моя любимая головка, моя пустая головка?» А потом громко аплодировал моим ответам, которые зачитывались без упоминания имени ответившего, не зная, что их дала я. Так что именно императору Александру я обязана переменой мнения отца на мой счет.