Император в сельской церкви. – Анекдоты

Через час после его отъезда мы пошли прогуляться и встретили старого добряка ксендза, все еще пребывавшего в умиленном состоянии; он рассказал нам, что ожидал у дороги проезда императора, чтобы благословить его распятием. Увидав это, император вышел из коляски и, взяв крест, поцеловал его; ксендз хотел поцеловать ему руку, но он выхватил ее и поцеловал руку ему. Он любил священников нашего культа, он любил наши сельские церкви и порой заходил в них, чтобы успокоить душу, отвлечься на мгновение от суеты мира и дел, от забот власти, этих настоящих шипов в царском венце. Думаю, что именно в этой поездке император, оторвавшись от свиты, зашел в маленькую, одиноко стоящую церковь, где молодой викарий служил мессу. Увидев коленопреклоненного молодого военного, тот подал ему дискос и хотел, как рассказывали, поцеловать несколько облысевший и сильно надушенный лоб этого офицера, который поцеловал ему руку. Позже он узнал, что это был император собственной персоной. Выйдя из церкви, император увидел пожилую женщину, собиравшуюся сесть в свой скромный экипаж. Император спросил ее, куда она едет.

– В Вилькомир.

– Я тоже туда еду; не угодно ли вам сесть в мою коляску? Так вы доедете быстрее.

Славная дама не заставила себя упрашивать, резво забралась в коляску императора и уселась рядом с ним. По дороге зашел разговор о делах старушки, которая пожаловалась на затянувшийся дорогостоящий судебный процесс и на то, что у нее нет покровителя, способного помочь в разрешении дела.

– А почему вы не подаете прошение на имя Виленского генерал-губернатора?

– Он славный человек, но его секретарь ничего не делает без подношения, а мне нечего ему дать.

– Дайте мне ваше прошение, – сказал ей император, – я сам займусь им.

– Оно у меня здесь, в сумке, – ответила женщина, с сомнением разглядывая неизвестного ей молодого офицера, казавшегося столь уверенным в себе.

– Давайте, давайте, – повторил император. – Я все устрою.

И взял прошение.

Наконец, поскольку все в мире рано или поздно заканчивается, они приехали в Вилькомир.

Можете вообразить себе изумление бедной женщины, когда она увидела бегущих генералов и вытягивающихся в струнку, салютующих шпагами адъютантов в блестящих мундирах, а также удивление военных, увидевших императора в столь жалком обществе. Конечно, не могло быть и речи ни о смешках, ни о злословии. Верх счастья: император приказал вручить попутчице собственноручно написанную записку; и, говорят, она выиграла свой процесс. Император Александр необычайно любил устраивать такие сюрпризы и путешествия инкогнито, даже без своего Джаффара[13] Толстого.

Однажды, пешком направляясь к почтовой станции, он в одиночестве заходит в приличный с виду дом и попадает на своего рода праздник: барышня, хозяйка дома, играет на пианино. Он просит ее продолжать, а потом вежливо просит дать ему чашку чаю. Барышня, как рассказывают, более красивая, чем радушная, отвечает, что все здесь приготовлено для встречи его величества, которого ожидают с минуты на минуту. Пришлось императору дожидаться прибытия своей свиты, чтобы раскрыть собственное инкогнито. Если кто был смущен, то это, без сомнения, юная особа.

В другой раз один провинциальный помещик, добряк, толстяк и весельчак, напоил оставшегося неузнанным его величество, который ему очень понравился и которого он принял за обычного гвардейского офицера.

– Ну почему ваши товарищи не похожи на вас? Они грубые, высокомерные, требовательные? – жалуется помещик, в общем, выражает свое презрение к ним.

Император прощается с помещиком, который спрашивает его имя.

– Меня зовут, – отвечает, смеясь, его величество, – меня зовут порядочный человек.

Очарованный этой шуткой, помещик нежно целует императора в обе щеки и говорит:

– Ну что ж, мой дорогой порядочный человек, счастливого пути и да поможет тебе Бог.

В этот момент раздается шум подъезжающих карет, стук копыт, и в дом вбегает вся свита, ищущая императора. Перепуганный помещик смотрит и не верит своим глазам. Он падает на колени, моля о прощении.

– За что? – переспрашивает его император. – Разве вы не оказали мне самый радушный прием?

Вернувшись в замок после прогулки, мы нашли там полковника Грабовского[14], который, оставив свой полк на дороге в Вильно, сделал крюк в четырнадцать лье, чтобы увидеться с кузиной. Бедный полковник! Он говорил о своих дурных предчувствиях, что ему не уйти от смертельного ядра в предстоящей кампании! Мы его ругали за веру в предчувствия, однако они оправдались. Он был убит ядром под стенами, кажется, Смоленска. Господин Грабовский проявил большой интерес к нашим рассказам о проезде его величества; он был очень внимателен ко всему происходящему при дворе, и мы ему сообщили, что император всегда разговаривал меньше всех с теми особами, кои ему более всех нравились. Он спросил меня, долго ли император беседовал со мной. Угадав его мысль, я с улыбкой ответила: «Столько же, сколько со всеми». На самом же деле он выделял меня меньше остальных, потому что я сидела в некотором отдалении от него и занималась окружением его величества, которым несколько пренебрегали, но это было естественно в присутствии императора, который притягивал к себе все внимание… Все думали только о том, чтобы понравиться ему и показать свое остроумие.

Господин Грабовский рассказал нам о замечательной чувствительности императора. В момент его отъезда из Санкт-Петербурга его величество делал смотр войскам. Когда солдаты закричали, что готовы пролить за него всю свою кровь, он не смог продолжать, настолько был взволнован, а из глаз его катились слезы.

В другой раз на маневрах целый батальон, переправлявшийся на пароме, ушел под воду; император хотел нырнуть за ним, хорошо еще, что его удержали, но он оставался на месте до тех пор, пока не был спасен последний солдат.

Вскоре после возвращения императора в Вильну нам написали, что его величество назначил нас всех трех фрейлинами императриц и был так добр, что сам передал за ужином пакет, в котором лежали три бриллиантовых фрейлинских шифра[15], моему отцу, поручив ему заплатить за него долг, сделанный им в Товянах.

Эта новость доставила нам больше огорчения, чем радости, в особенности лишенной тщеславия и самолюбия доброй и очаровательной Марии, которая плакала, как и ее тетушка, при мысли, что им придется расстаться из-за службы при дворе.

В одно прекрасное утро из Вильны приехал мой отец; когда я выбежала ему навстречу, первым делом от сказал мне, что я красиво загорела. Мой бедный отец придавал большое значение внешности, и коль скоро я не стала развязной пустой кокеткой, то не стоит повторять все те лестные слова, что говорились обо мне по этому поводу. Он лично занимался моими туалетами, что меня сильно утомляло, поскольку перед каждым балом или званым вечером я была обязана демонстрировать отцу мои наряды, что редко проходило без критики с его стороны. Для меня это было худшей четвертью часа. А потом, накануне бала, давался совет поспать подольше, чем обычно, хотя я никогда не была любительницей поспать. Я восставала против отцовского диктата; тогда начиналось ворчание… И наконец, украшать бриллиантами четырнадцатилетнего ребенка! Я бы предпочла розу.