Встреча автора с Александром в парке. – Император разговаривает с ней о ее поданном прошении. – Прощальный визит. – Император уезжает в Сибирь. – Подарок на крестины. – Автор встречает Елизавету в парке

Затем двор вернулся в Царское Село, и мы тоже.

Император собирался уезжать; мои дела не двигались. Однажды я вышла рано утром, чтобы зарисовать некоторые виды парка в мой альбом на память об этих прекрасных местах; и вот, именно в тот момент, когда я заняла место для рисования новой руины, туда пришел император и поднялся на платформу башни, посмотрел на меня в лорнет и узнал. Торопливо закончив свой набросок, я ушла, чтобы не создалось впечатление, будто я ожидала его величество, но не успела я сделать и сотни шагов, как император нагнал меня на повороте аллеи, рассекающей лес. «Как вы бежите», – сказал мне его величество, пожаловался, что перед отъездом завален делами. «Я ежегодно отправляюсь в это время в путешествие. И всякий раз многие спешат закончить со мной все дела, словно они меня никогда больше не увидят». Увы, этому новому его путешествию суждено было стать последним. «Ваше дело завершено», – добавил его величество. Относительно другого моего прошения, с которым я обратилась к нему, – просьбы моего пасынка Эдуара де Шуазёля о зачислении в адъютанты его величества, он сказал: «Я вынужден вам ответить, как особе, которую люблю и уважаю, что мне невозможно его удовлетворить: молодой человек никогда не бывал в деле. Поставьте себя на мое место: могу ли я обойти заслуженных военных, полковников, поляков, имеющих столько лет службы, и какой службы – непрестанные войны, ранения, – и смотрящих на эту должность как на награду?» Какая утонченная деликатность присутствовала в его отказе: упомянуть поляков, которые служили не ему. Я умоляла его величество на мгновение поставить себя на мое место, понять, что я не могла, не прослыв злобной мачехой, не ходатайствовать о назначении, о котором меня просили и важности которого я не понимала, наконец, я просила его простить мне мою навязчивость. «Ничто, исходящее от вас, не может быть для меня навязчивым», – сказал его величество и объявил, что навестит меня в час пополудни.

Его величество показался мне немного более веселым, чем в предшествующие дни. Этому способствовали радость от смены окружающей обстановки, от поездки подальше от этих мест, где пережил такую страшную утрату (он еще ездил плакать и молиться на могиле дочери, которой поставил прекрасный памятник в церкви Св. Сергия), наконец, предвкушение освобождения от присутствия министров с их портфелями. В этой нашей беседе он даже не коснулся политических вопросов, к огромной моей радости. Мы говорили о литературе, живописи. Его величество утверждал, что я стала известной в литературе двумя «прекрасными романами» (подозреваю, что он их не читал). Я рассказала ему о своей ссоре с «Конститюсьонель» по поводу него; казалось, мой рассказ его позабавил и он был доволен. Он спросил меня, писала ли я что-то здесь. Я ответила, что делала кое-какие заметки, описания, в общем, больше занималась реальными делами, чем воображаемыми. Император спросил, найдет ли меня здесь к своему возвращению, и просил располагать апартаментами во дворце; но такая паразитическая жизнь, какой бы приятной она ни была, не подходила ни мне, ни господину де Шуазёлю, которого к тому же звали во Францию его парламентские обязанности. Пока мы разговаривали, маленький крестник его величества, находившийся в галерее, ежеминутно приоткрывал дверь и просовывал в нее свою хорошенькую белокурую головку. Император утверждал, что он никак не дождется его ухода, чтобы ни с кем не делить свою маму. Я привела сына к его величеству, который соблаговолил его обнять, поцеловал его маленькую ручку и поставил на стол, советуя мне не идти против его натуры; совет, конечно, очень мудрый, но, боюсь, я последовала ему слишком буквально. Когда я похвасталась Александру прекрасным приемом, оказанным мне обеими императрицами, он сказал, что они были рады со мной познакомиться, хотя заочно знали меня давно и с самой лучшей стороны. Я заговорила о любви императрицы-матери к цветам и о том, что она выращивает также и очень интересные юные растения. Император понял мой намек и сказал, что благотворительные учреждения, созданные его матерью, способствовали исправлению нравов в Петербурге.

Прощаясь, Александр спросил меня, помню ли я нашу встречу в Варшаве, у моей матери; тогда я показала ему кольцо с его портретом, выгравированным на бирюзе, который мне дала мать. Он покраснел, узнав себя, и выразил надежду, что это кольцо поможет мне не забывать его; потом снова спросил, найдет ли меня здесь по возвращении. Несмотря на возражения, я проводила его до лестницы, сказав ему последнее «прощайте» и заверив, что мы, мой муж и я, и рядом, и вдали всегда будем молиться за его счастье. При слове «счастье» Александр как-то уныло махнул рукой, и я никогда не забуду ни этот его жест, ни боль, которую он мне причинил… Это была наша последняя встреча! Бедный ангел, всецело озабоченный тем, чтобы сделать мир счастливым, не мог стать счастливым сам. Он потерял все, что могло его утешить, скрасить дни его старости.

Генерал Уваров принес мне от его величества новый крестильный подарок – прекрасный аграф с бриллиантами и рубинами великолепной работы, потому что нигде не умеют обрабатывать бриллианты так, как в Петербурге. Я не хотела его принимать, ссылаясь на любезную забывчивость его величества. Генерал, со своей стороны, отказывался нести подарок назад. Затруднение разрешил господин де Шуазель и, будучи без средств, отправил аграф в императорский ювелирный кабинет, где драгоценности принимали с совсем небольшой комиссией (500 франков из 6 тысяч).

Император уехал рано утром следующего дня. После его отъезда мы спустились в парк и встретили императрицу Елизавету, прогуливавшуюся там вместе с мадемуазель Валуевой. Сначала я ее не узнала; я уже нанесла ей прощальный визит. Господин де Шуазель сказал: «Вот императрица, посторонимся». Ее величество поравнялась с нами и нежным голосом соблаговолила обратиться к нам с несколькими любезными словами: выразила надежду на то, что дела или семейные обстоятельства снова приведут нас в Петербург. Было начало сентября, и воздух стал уже весьма прохладным, а императрица была очень легко одета.

Об отъезде императора Елизавета сказала: «Будем надеяться, что это путешествие пойдет императору на пользу. Сегодня хотя бы сносная погода, а вчерашний день был просто несносным!» Накануне непрерывно лил дождь. Утверждали, будто Елизавета разлюбила Александра; лично я убеждена в обратном. Несколько вырвавшихся у нее слов, ее тон, становившийся теплее, когда она говорила о нем, подтверждали мою правоту. Наконец, сама смерть Елизаветы доказала постоянство ее любви, потому что она не смогла пережить его, и единственной ее надеждой, ее желанием было поскорее соединиться с оплакиваемым ею ангелом.

Это была моя последняя прогулка по парку, уже погрустневшему от приближающейся осени, срывавшей с деревьев листья; я подобрала один лист, который сохранила в своем альбоме вместе с розой, подаренной императрицей в Павловске. Вид этих прекрасных мест, которые я, быть может, никогда больше не увижу, уже ощущавшееся отсутствие их любезного чародея, совсем недавние воспоминания о его постоянных милостях наполнили мое сердце грустью, а глаза слезами, которые я тщетно пыталась удержать… Может ли благодарность тоже стать страстью? Да, когда имеет предметом интерес, поддерживающийся на протяжении двенадцати лет, отмеченный трогательными свидетельствами доброжелательности, над чем, как говорил мне этот ангел, совершенно не властны ни время, ни отсутствие! А если вспомнить, что этот любезный и добрый ангел был могущественным монархом, то как я могла не почувствовать всю силу дружеской души, нежного и чистого чувства благодарности! И пусть мне не говорят после этого, что любовь сильнее дружбы! Разве красивая и неверная госпожа Нарышкина не видела, как на смену самой нежной, самой страстной любви пришло равнодушие! Даже если бы не было измен, никогда незаконные связи не бывают долгими; рано или поздно они рвутся из-за отсутствия взаимного уважения, которое есть постоянная гармония душ.