Автор посещает воспитательные заведения Санкт-Петербурга. – Императрица Мария обожаема всеми учениками. – Возвращение автора во Францию. – Письмо от матери. – Последний приезд Александра в Варшаву. – Он заболевает в Таганроге. – Автор узнает из газет новость о внезапной смерти Александра. – Сожаления и скорбь по всей Европе. – Письмо Елизаветы. – Ее смерть. – Установленный Александром II культ его дяди. – Беспорядки в Петербурге. – Княгиня Лович. – Ее смерть вскоре после смерти великого князя Константина

Возвратясь в Петербург я поспешила воспользоваться благожелательным позволением императрицы-матери посетить ее учреждения. Я отправилась в училище Святой Екатерины вместе с моей невесткой, женой графа Эдуара, у которой там были родственники. Мне оказали поистине царский прием, я сама едва не поверила в то, что являюсь очень важной персоной. Это меня сильно удивило и смутило. Хотя в детстве я и была королевой Луны, до смерти не любила помпезные приемы. Вот как с годами меняется характер. Заранее предупрежденная распоряжением императрицы, в указанный день госпожа Кремнии, директриса заведения, официально встретила меня со всем своим штабом из преподавателей в мундирах, воспитательницы были на местах, ученицы в классах, стоя у больших черных аспидных досок, отвечали на вопросы, кто по древней и новейшей истории, кто по географии, кто по арифметике. Меня очень повеселила девчушка лет десяти, говорившая об алгебре. Настал черед показа дополнительных талантов – во владении иголкой и ниткой; мне позволили восхититься прекрасными коврами, вышитыми этими юными особами и предназначенными для императрицы. Пока мы осматривали выставку, ученицы прошли в столовую, куда проводили и меня, и пропели молитву, трогательную в своей гармоничности. Мне предложили попробовать суп, который показался очень вкусным и очень питательным. В момент прощания было много комплиментов с обеих сторон и благодарностей с моей.

Меня пригласили посетить заведение, возглавляемое баронессой Адальберт[88], почтенной статс-дамой, глубоко уважаемой императрицей-матерью. Ее заведение было намного значительнее училища Святой Екатерины, и на момент моего посещения насчитывало 460 учениц, как дворянского, так и мещанского происхождения. Там получили приказ принять меня, но, поскольку день посещения не был назначен, мой приезд произвел большой переполох. Госпожа Адальберт, очень пожилая и с некоторых пор болевшая, принеся мне самые вежливые извинения и выразив сожаление на случай, если то, что я увижу, не будет соответствовать моим ожиданиям, поручила вице-директрисе заменить ее и провести меня по классам. Я ответила, что ее институт превосходен. Было время ужина; после чего девочек должны были снова развести по классам, несмотря на мою просьбу освободить их от этого; но, по крайней мере, я была избавлена от их ответов на уроках и ограничилась довольно продолжительной прогулкой по помещениям и коридору, имеющему в длину не менее тысячи шагов и навощенному. Платья учениц были, как и в Екатерининском училище, из коричневой шерсти. Здания очень красивы и содержатся в порядке; из окон открывается великолепный вид на Неву, Таврический дворец и др. Пока я осматривала дортуары, все классы отвели в столовую, и я по-настоящему поражена открывшимся мне зрелищем: в сводчатом зале перед столами стояли 400 единообразно одетых девочек, среди которых были очень хорошенькие. При моем появлении все ученицы сделали реверанс и начали молитву. Затем они сели за стол; шум сдвигаемых скамеек был таким, что я даже испугалась. Мы обошли столы. Каждый класс, возглавляемый классной дамой, сидел за своим. По мере того как я приближалась, барышни вставали, несмотря на мою просьбу не беспокоиться. Мне подали на отдельном столике полный ужин учениц, состоявший из похлебки, булочек, говядины и овощей. Когда я выходила, все барышни одновременно встали, прощаясь со мной, а я в свою очередь сделала им самый красивый реверанс, какой могла.

Я прошла к госпоже Адальберг выразить ей мое восхищение и повергнуть к ногам ее величества мои выражения почтительнейшей благодарности. Госпожа Адальберг заверила меня, что непременно сделает это в тот же день.

Все юные особы обожали императрицу и, когда она приезжала их навестить (что случалось часто), привозя корзины разных лакомств, было трудно удержать воспитанниц в обычных рамках почтения. Они бросались к ее величеству, толпились вокруг нее, словно дети вокруг матери, и она действительно была им матерью, заботливо делая для них все необходимое для их образования и счастья в свете.

Бедная императрица Елизавета находилась в тени императрицы-матери, которая одна возглавляла все благотворительные учреждения, и потом, следует это сказать, обладала подлинно величественной внешностью истинной государыни, что не исключало в ней ни доброты, ни любезности. Так что Елизавете пришлось полностью уйти во внутреннюю, интеллектуальную жизнь, заниматься литературой, музыкой и, как мне кажется, много времени проводить в созерцательности. Говорят, она проводила долгие часы, глядя на портрет Александра и плача.

Моя мать написала мне в Париж, где я в то время жила, чтобы сообщить новости о приезде императора Александра в Варшаву. Ей довелось в последний раз насладиться присутствием своего обожаемого монарха. «Он более чем когда-либо, – писала она мне, – проявил себя достойным любви, полным доброжелательности, довольным всеми ветвями управления королевством, успехами торговли и промышленности страны, рассыпал благодеяния, вольности, награды». Увы, это была лебединая песня. Та самая деликатность чувств, о которой я многократно писала, побудила его навещать мою мать во все приезды в Варшаву, даже когда меня там не было. Моя мать была достойной особой, изысканной и принадлежащей к хорошему обществу, но у нее не было задора и веселья ее сестры, княгини Радзивилл. Навещая ее, император полагал, что исполняет долг приличия, а потом он знал, как сильно моя мать любила его, а он очень ценил бескорыстную привязанность. Поскольку он разговаривал с нею обо мне, о моем пребывании в Петербурге, мать дала ему прочитать фрагмент одного из моих писем, где я рассказывала, что мои друзья любят в шутку спрашивать крестника его величества: «Не правда ли, ваш крестный очень красивый?» – а мой сын отвечает: «И добрый». Император сказал: «Ребенок выразился точнее. Я уже не красивый».

Александр велел разработать в Америке, в Соединенных Штатах, проект конституции, адаптированный к реалиям России, к потребностям ее народов. Сложная задача для многочисленного собрания людей различных языков, каст, религий от мусульман до лунопоклонников и гебров… До сих пор Александр думал, что Россия слишком молодое дерево, чтобы принять прививку конституционных учреждений, но эта мысль не покидала его.

Александр был первым, кто задумался об освобождении крепостных. В России уже запретили публичную продажу белых рабов. Была дана свобода крепостным в Курляндии. Этот всемогущий самодержец, не желавший брать на себя инициативу в столь важном вопросе, ограничился тем, что через посредство генерал-губернатора предложил дворянству Великого княжества Литовского освободить крестьян. Помню, как однажды мой отец вернулся из дворянского собрания очень довольный лазейкой, которую нашли эти господа, уверяя, что готовы будут последовать примеру своих старших братьев, русских. Александр, с его постоянным примирительным настроем, не хотел принуждать ни старших, ни младших, и дело заглохло. Александр был не прав. Или ты самодержец, или нет. Надо было разговаривать и действовать как хозяин и заставить деспотизм служить благу всего населения империи, что и сделал его августейший племянник. А мы сегодня пожинаем плоды эгоизма наших отцов; мы вынуждены терпеть условия, навязанные правительством, вместо того чтобы, как в Курляндии, мирно наслаждаться успехами, которыми обязаны своему послушанию. И землевладельцы, и крестьяне там довольны своим положением.

Здоровье императрицы Елизаветы, сильно пошатнувшееся с некоторого времени, стало причиной роковой поездки в Таганрог. Трудно понять, как и почему доктора решили, что климат этого города, расположенного на берегу моря и подверженного в зимний период сильным ветрам, благоприятен при грудной болезни? Удвоив заботы о самочувствии той, чья жизнь стала ему более дорога с тех пор, как ей угрожала опасность, император сопровождал супругу в Таганрог. Там, на краю империи, их поджидала неумолимая смерть, разом сразив две августейшие особы!

Успокоенный кратковременным улучшением здоровья императрицы, Александр, всегда руководствуясь своим благородным сердцем, не имевшим иных побуждений, кроме благосостояния его подданных, предпринял роковую поездку в Крым… Охваченный глубокой меланхолией, часто заговаривавший о том, чтобы удалиться в Таганрог, понравившийся ему своим местоположением, он отказывался от мер лечения, предлагаемых его врачом, англичанином Виллие, только жаловался на жуткие нервные боли. Увы! Он был поражен в сердце; он умирал, чтобы не карать мятежных и неблагодарных подданных, ужасные замыслы которых стали ему известны[89]. В то время как вокруг него все основывалось на вере в спокойствие, обманчивое, лишь наружное, не ведая об угрозах, нависших над Россией и ее монархом, этот ангел угасал под грузом сей ужасной тайны, усиливавшей его болезнь, и лишь раз у него в приступе боли вырвалось: «Ах! Чудовища! Неблагодарные! Я желал лишь их счастья!» Эти слова стали лучом света. Начали искать в бумагах государя и обнаружили подлый заговор… Но слишком поздно, удар был уже нанесен, вероломство заговорщиков, безумная неблагодарность послужили им, возможно, надежнее, чем их отцеубийственный кинжал!.. Лишь ярость убийц была обманута! Александра больше не было в живых!.. Славу, могущество, красоту, изящество, любезность, ангельскую доброту – все поглотила, все пожрала беспощадная смерть!..

Александр расстался с жизнью без сожалений; мог ли он еще любить ее! Его последние слова после того, как он со всей покорностью, внушаемой подлинной верой и чистой совестью, исполнил религиозные обряды, последние слова его, когда он пожелал еще раз увидеть небо, казалось, уже раскрывавшееся перед ним, показывают его спокойствие в последние мгновения. «Какой прекрасный день!» – сказал государь, когда подняли шторы в его комнате. Да, наверное, это был прекрасный день, в который он обрел безграничное счастье и бессмертную славу; но как ужасен был этот день для тех, кто вынужден был пережить его, для несчастной и трогательной Елизаветы, для которой, после того как она приняла последний вздох и последний взгляд супруга, единственной надеждой стало поскорее воссоединиться с ним на небе! «Наш ангел на небесах, – писала она, – а я все еще прозябаю на земле; но у меня есть надежда скоро с ним соединиться…»

Какое страшное известие для матери, для этой августейшей монархини, чья набожная и сильная душа одна могла перенести такую потерю и такие страдания! Успокоенная первым письмом императрицы Елизаветы, несчастная мать, полная доверия и радости, поспешила к алтарю вознести благодарность Всемогущему, казалось услышавшему молитвы сорока миллионов человек о сохранении им их государя, их отца. Весь Петербург, пьяный от радости после прибытия гонца, принесшего радостную весть, с замиранием сердца внимавший каждому слову трогательного письма своей обожаемой государыни, устремляется в церкви… Не закончился еще благодарственный молебен, как великий князь Николай получил последнее, роковое известие… Он вошел в церковь, где всех поразило внезапное изменение его лица, искаженного болью. Не желая, не смея нанести материнскому сердцу столь страшный удар, он подумал, что лишь религия может смягчить боль. Все увидели, как митрополит направляется к императрице, держа в дрожащих руках изображение Христа, покрытое черной вуалью… По его походке, медленной и торжественной, по этому вечному знаку страдания, несчастная мать поняла, что ей уготовано, и, как Богоматерь, без чувств упала перед распятием, воплощавшим ее собственную жертву… Какая мучительная сцена и какой сюжет для великого художника: великолепный Казанский собор, сверкающий золотом и огнями, в богатом облачении митрополит, каждая черточка которого выражает немое страдание, которая красноречивее любых слов; величественная государыня и нежная мать, на чьем лице радость внезапно сменяется болью; великий князь Николай, раздираемый между чувством горя и тревогой за любимую мать; группы присутствующих, чьи лица выражают смесь сомнений, надежды и страха; таинственный свет собора, в котором соединяются пламя свечей и лампад; ладан, еще курящийся у подножия алтарей; благодарственная служба, превратившаяся в заупокойную, – какой сюжет для нового Рафаэля, сколько элементов для создания шедевра!

Я была во Франции, в маленьком имении близ Эпернэ, когда, словно удар грома среди ясного неба, по всей Европе разнеслась печальная весть о кончине Александра, миротворца Европы. Я сидела одна в своем рабочем кабинете, когда получила от золовки письмо с выражениями соболезнования. Прочитав его, я воскликнула: «Это ложь, ложь!», – словно этот ангел не мог умереть, но тут вошел печальный господин де Шуазель с «Журналь де деба» в руке. Сомнений больше не осталось. Не буду подробно описывать глубокую скорбь, которую чувствовала. Единственное мое утешение заключалось в том, что в этом всеобщем трауре все сердца присоединялись к моему.

Франция, стольким обязанная Александру, не показала себя неблагодарной в выражении искренних соболезнований. Эта преждевременная кончина отозвалась болью во всех классах общества, вплоть до самых низших. Бедная крестьянка из Шампани говорила мне: «О, мадам, он был столь же добр, сколь красив». Другие говорили: «Он спас нас, защитил». Какова надгробная речь из уст побежденных!

Австрийский император с наивной чувствительностью воскликнул: «Я потерял лучшего друга!» Высказывание, делающее честь обоим монархам.

Моя мать не замедлила прислать мне копию знаменитого письма Елизаветы, которое было опубликовано в тогдашних газетах: «Наш ангел на небесах!», и кольцо, какое в то время в империи носили все, с этими словами, гравированными золотом по черной эмали: «Наш ангел на небесах!»

Елизавета писала императрице-матери: «Матушка, не покидайте меня, ибо я абсолютно одна в этом мире страданий».

Этот крик отчаяния нашел отклик в сердце матери Александра. Несмотря на страшный удар, перенесенный ею, не заботясь о пошатнувшемся здоровье, не пугаясь огромного расстояния, которое предстояло преодолеть, императрица отправилась в путь и, когда приехала, ангел Елизавета исполнила свое обещание, осуществила свою надежду – она воссоединилась на небе с оплакиваемым ею ангелом. Императрица нашла лишь тело Елизаветы, еще теплое…

У меня есть копия замечательной молитвы Александра, найденной после смерти в кармане его мундира, но мне кажется поруганием выставлять на всеобщее обозрение святые и печальные мысли этой небесной души. Доминиканцы, сменившие в Петербурге иезуитов, владеют молитвенником, который давали Александру, когда тот приходил молиться в их часовню в часы одиночества, и сохранили закладки, служившие для отметки этим государем молитв, всегда грустных.

Я не могла привыкнуть к потере нашего возлюбленного монарха, сколько бы ни слушала непрерывных разговоров о его смерти, ни читала рассказов о ней в наших газетах, в брошюрах, мне надо поднять глаза к небу, чтобы искать Александра там, где было его истинное место, как точно сказала его вдова: «Наш ангел на небесах!» Еще молодой, полный сил, жизни… Очевидно, Провидение вырвало его из любви его подданных, чтобы помешать ужасному покушению, которое этот ангел позволил бы совершить, как агнец, ведомый на заклание…

Императрица-мать ненадолго пережила сына и невестку; она, как известно, умерла от апоплексического удара, который лечили неправильно или слишком осторожно. Я в то время только что закончила мои «Воспоминания об императоре Александре». Заказала одну копию, написанную красивым почерком и роскошно переплетенную, которую намеревалась подарить ее величеству императрице-матери, как вдруг до меня дошло известие о смерти государыни. Мария Федоровна отправилась к Богу дать отчет в своих добрых делах, своих добродетелях супруги, матери, императрицы! Будь я придворной по духу, могла бы подарить мой труд императору Николаю, который, без сомнений, меня щедро отблагодарил бы; вместо этого я подарила своей матери то, что было предназначено другой матери!

Ныне царствующий император Александр II сохраняет в сердце культ своего почитаемого дяди; он оказал мне честь, показав крест ордена Святого Георгия, который носил покойный император Александр, и сказал мне, что случайно нашел его в шкатулке и с тех пор носит в своей бутоньерке. Сказано это было с трогательной простотой. Я же, в свою очередь, могла бы показать его величеству кольцо с портретом императора Александра, которое по-прежнему ношу на пальце, но не сделала этого по моей похвальной привычке. Что меня сильно удивило, так это равнодушие, продемонстрированное великим князем Константином, самым верным подданным своего брата, при приеме фельдъегеря, привезшего страшную весть. Господин Новосильцев рассказал мне, что был вызван к его императорскому высочеству; великий князь шагнул ему навстречу, резко заявив: «Император умер!» Господин Новосильцев, сраженный этим нежданным ударом, вынужден был опереться о подлокотник кресла, чтобы не упасть, а «у его высочества глаза были сухими, и вид менее взволнованный, чем был у вас в тот момент». В это невозможно поверить.

Едва успели погаснуть погребальные факелы, как дыхание заговора зажгло пламя на севере России, в ее столице, и на юге. Эти события относятся к области истории и последовательно изложены способными авторами, так что я о них рассказывать не стану. Расскажу лишь, что княгиня Лович пала на колени перед великим князем, умоляя его расторгнуть связывающие их узы и принять корону, от которой он отказался и которую ему возвращало великодушие Николая; это благородное состязание великодуший между двумя наследниками трона являет собой уникальный случай в мировой истории. Очевидно, что со стороны княгини это было прекрасным порывом самоотречения и бескорыстия, но Константин не принял ее жертвы. Княгиня Лович никогда не была на высоте своего положения как жена великого князя и не поняла миссии, возложенной на нее Провидением. Она ничего не сделала ни для своей родины, ни для поляков. На ее месте (которое я заняла бы лишь для того, чтобы император Александр называл меня сестрой), в тот момент, когда в Петербурге готова была вот-вот разразиться революция, я бы сказала своему мужу – великому князю: «Пользуйтесь обстоятельствами: вас зовут на российский трон; уступите императорскую корону вашему брату Николаю при условии, что вам останется Польское королевство. Поляки с восторгом провозгласят вас королем». Этой энергичной мерой было бы предотвращено кровавое столкновение, и Польша фактически существовала бы, не подвергнувшись позднее, в 1830 году, превратностям героической, но безнадежной войны. Княгиня Лович, вялая и слабая, всю свою жизнь только и делала, что стонала, жаловалась, плакала и умерла. А для чего все это? Если она вышла за великого князя из честолюбия, конечно, столь блестящее положение должно было ее устраивать. Если же по любви, а уверяют, что она любила великого князя, то это поистине было милостью судьбы, долженствовавшей наполнить ее сердце радостью.

После смерти Константина в Дюнабурге[90], ставшего жертвой холеры, а не яда, якобы подсыпанного ему по приказу брата, – предположение ложное, клеветническое и абсурдное: Николаю не было никакого интереса избавляться от брата при помощи преступления, но беда случилась, и была непоправима, – бедная княгиня Лович завершила свою унылую жизнь в Петербурге, точно, день в день, в годовщину Варшавского восстания, несмотря на все старания замалчивать все, что могло бы напомнить ей об этой печальной дате.

Император Александр умер, и я вынуждена отложить перо. Я не претендую на написание истории. Я просто хотела описать то, что видела, вспомнить милости этого обожаемого монарха.

Так ушли из жизни с небольшим разрывом во времени два выдающихся человека, какие рождаются только раз в столетие, сначала соединенные узами восхищения, дружбы, затем разделенные политическими событиями; ушли те, кого госпожа Крюднер называла черным ангелом и белым ангелом, а я одного назову сверкающим гением, а другого – воплощением ангельской доброты: Наполеон и Александр.