Записка императора. – Крещение у автора, в Санкт-Петербурге. – Беседа о политике. – Окрестности Петербурга. – Красота города. – Католическая часовня. – Отъезд великой княгини, супруги великого князя Николая. – Автор едет в Кронштадт смотреть корабли. – Петергоф. – День святого Петра и Павла. – Фонтаны, иллюминация. – Великий князь Михаил

Крестины моего сына тем временем состоялись в Петербурге, в моей квартире, которую я сохранила за собой. Император предупредил меня короткой запиской:

«Я задержался с ответом Вам, мадам, желая одновременно указать Вам дату, когда я смогу приехать к Вам для церемонии крещения. Если Вы не возражаете, то я предполагаю приехать к Вам завтра, в половине третьего.

Пока же примите мои уверения в глубоком уважении.

Суббота (21) 9 августа 1824 года».

Церемония прошла благополучно. Император уверял меня, что он в этом деле не новичок (я в это верю). Я боялась, что ребенок начнет шуметь и баловаться, но он проявил разумность, которой император не переставал восхищаться. Все эти украшения, яркое освещение среди дня и алтарь произвели на него впечатление. Моя горничная держала его на руках и успела восхититься ногой императора, на которую я никогда не обращала внимания. Церемония оказалась более долгой, чем обычно, потому что аббат Локман, священник католической часовни, вздумал произнести небольшую речь, весьма бесполезную, на мой взгляд, адресованную отцу, матери и крестному, чтобы призвать их воспитывать ребенка в принципах мудрости, дабы сохранить в нем те дары, что он получил через крещение. Император все время смотрел на малыша, который был очень серьезен и как будто внимательно слушал непонятные ему слова. В критический для его терпения момент, когда ему стали лить воду на голову, император с поистине отцовской добротой собственным платком вытер светлые волосы своего крестника.

После церемонии его величество прошел в гостиную и, заметив, что господин де Шуазель удалился, был так добр, что назвал неслыханным, чтобы уйти из дома, и хотел пойти его искать. Я позвала мужа, и его величество заставил его сесть. Разговор, разумеется, пошел о текущей политике, о смене кабинета министров, о степени доверия к нему, о влиянии госпожи де Кайла. Император рассказал о путешествии, которое намеревался совершить в еще неизвестную ему часть его империи – за Уральские горы. Тогда я сказала, что его величеству, наверное, понадобился бы целый год, чтобы объехать все его владения и что я желаю ему завоевать Китай, чтобы округлить территорию империи; это был слишком большой обходной маневр с целью перевести разговор на Грецию. «Ах, она и так слишком круглая, и вы высказываете очень неполитические идеи. Моя империя уже чрезмерно обширна, чтобы ею можно было хорошо управлять. Письмо с Камчатки доходит сюда за год».

Мы получили приглашение вернуться в наши апартаменты в Царском Селе. Однажды я ужинала у графини Ожаровской, имевшей очаровательный дворец на Английской набережной. Через огромные окна из цельного стекла открывался великолепный вид на Неву, синие воды которой проплывали под окнами, словно корабли. Нева шире Рейна, покрыта кораблями всех стран мира, спешащих доставить в Петербург разнообразные колониальные товары; по ее сапфировым водам во все стороны снуют лодки, на обоих берегах стоят виллы и здания, такие как Биржа, Академия и прекрасные дворцы Английской набережной; Нева прекрасна, если смотреть на нее в ясную погоду и при лунном свете. Я не могла привыкнуть к русским экипажам, к виду бородатого кучера, этакого азиата, влезшего на облучок европейской кареты, и маленького крикливого почтаря. Петербург, несмотря на свою элегантность, регулярность зданий, все-таки имеет оттенок азиатского города. Вся дорога от Стрельни до столицы – сплошная вереница дач, или вилл, всех возможных архитектурных ордеров: греческого, турецкого, арабского, средневекового, готического, наконец, китайского и швейцарского шале, стоящих в тени белоствольных берез с бледной покачивающейся листвой, гармонирующей с темной зеленью елей и сосен и блестящими вдали водами Финского залива.

Я ходила слушать мессу в Мальтийскую часовню, где служили польские священники; иезуиты были изгнаны по приказу императора Александра, который счел прислушаться к мнению нетерпимого русского духовенства, о чем потом горько сожалел, поделившись своими чувствами с добродетельным князем Гогенлоэ, который позднее оплакивал внезапную смерть своего царственного друга и молился за него. Иезуитская пропаганда действовала излишне напористо. Первым они обратили в католичество сына министра духовных дел князя Голицына[86]. Можно себе представить, какой шум это вызвало! Ловкие патеры с некоторым успехом обрабатывали ум императрицы-матери; под предлогом лечения ее больных глаз один иезуит, опытный окулист, пытался привить ей взгляды, выходящие за рамки его искусства. «У нас была большая надежда на успех», – говорил уже в изгнании один патер господину де Шуазёлю.

Когда я молилась в этой часовне, посещаемой только поляками, не могла не отнести к ним этот текст псалма: «У рек Вавилона мы сидели и плакали, когда вспоминали Сион. Там на ивах мы повесили наши арфы»[87]. После возвращения в Царское Село мы последовали с двором в Петергоф; нам отвели помещение в павильоне, где на праздниках размещали иностранных послов, но, поскольку в этом году праздников не было, мы оказались в роскошном одиночестве, довольно далеко от дворца. Однако, как и каждый год, в тот был большой наплыв народу, желавшего полюбоваться фонтанами. Они там восхитительны и самых разнообразных форм, какие только можно себе вообразить. Петергоф обладает особенной красотой. Сам дворец не слишком красив, но вид на сады, устроенные по образцу версальских, на море и корабли через струи вод фонтанов, ослепительные в лучах солнца или при свете фейерверков, по-настоящему грандиозен.

Супруга великого князя Николая собиралась отплыть из Ораниенбаума в Штеттин, на великолепном корабле, который император с великолепной галантностью приказал для нее приготовить. Ожаровские провели нас на этот 84-пушечный корабль, на котором, помимо экипажа, была еще тысяча гвардейцев, все необходимое снаряжение и уж не знаю какое количество баранов, телят и коров, которые, как нам сказали, должны были потерять свое молоко при первом же пушечном выстреле, а лед в ледниках растаять, что сильно тревожило. Апартаменты принцессы состояли из семи комнат, обтянутых зеленым шелком, там имелись кровать и гамак на выбор, маленькая часовня, пианино, ванная – ничего не было забыто. Когда я выразила свое восхищение императору, тот сказал мне:

– Я сделал все, что мог, чтобы удовлетворить фантазии моей невестки, но не смогу избавить ее от морской болезни.

Капитан, который дважды обошел вокруг Земли, сказал нам, что предпочел бы сделать это в третий раз, нежели везти августейших пассажиров, в особенности женщин, которые кричат «Спасите!» при каждом маневре корабля. Впрочем, погода и ветра были столь неблагоприятны, что принцесса пробыла в пути две недели, была вынуждена сойти на сушу, не доплыв до Штеттина, и отправилась в Берлин.

После прошедшей в дворцовой часовне церковной службы, сопровождавшейся божественным пением придворных, было целование руки у императрицы-матери. Я была представлена двум великим княгиням.

Супруга великого князя Николая, с несколько бледным лицом, была высокого роста, стройная и походила на Калипсо среди нимф. Супруга великого князя Михаила, дочь принца Пауля Вюртембергского, заставила меня немного подождать аудиенции у нее. Несчастная молодая принцесса очень страдала в своем интересном положении, которое, впрочем, не мешало ей быть свежей, как роза. Известно, какой умной и образованной была эта принцесса. Брат ее императорского высочества, которого я имела случай видеть в этот год в Вильне, показался мне во всем похожим на сестру внешностью (исключая розовый цвет лица) и умом.

В Петергофе я посетила любимый домик Петра Великого, видела его спальню, его халат, ночной колпак и туфли Екатерины, избранницы Петра и судьбы.

Мы присутствовали при отъезде их императорских высочеств, отправлявшихся в карете в Ораниенбаум. Весь двор собрался под портиком дворца, и, пока продолжались прощания, великий князь Михаил был занят муштрованием караульного солдата – великана, бледного, несмотря на загар лица. Его высочество никогда не был доволен и, повернувшись к нам, бросил: «Эта гарнизонная служба поистине невыносима!»

Великий князь Михаил был превосходным и добрым человеком. Во время одной из его поездок по Литве, а дело было осенью, карета великого князя так глубоко увязла в грязи, что ему пришлось оставить ее и пойти греться у костра, разожженного пастушком, которого его императорское высочество в шутку спросил: «Что тут происходит?» – «Как что? – ответил паренек. – Черт забирает к себе какого-то русского». Великий князь расхохотался и дал пастушку полтину.

Великая княгиня села в коляску вместе с императрицей-матерью и детьми, из коих старший, ныне царствующий император, а тогда очаровательный мальчик в красивой казачьей форме, горько плакал из-за предстоявшего отъезда своей августейшей матери. Я напомнила это обстоятельство императору, который вспомнил его, как и бал во Флоренции, у господина Орлова, где я увидела его, красивого молодого человека, танцующим.