Болезнь императора. – Поездка автора в Санкт-Петербург. – Описание этой столицы и ее окрестностей. – Печаль Александра. – Смерть его дочери Софьи Нарышкиной. – Биография юной принцессы. – Автор встречает Александра в Царском Селе. – Император оказывает автору гостеприимство. – Визит Александра. – Уединенная жизнь Александра и Елизаветы. – Представление автора императрице Елизавете. – Ум и грация Елизаветы. – Представление и ужин в Павловске у императрицы-матери. – Библиотека. – Прогулка. – Розы
Император Александр, всегда отличавшийся отменным здоровьем, зимой 1824 года опасно заболел. Семейные огорчения, неприятности, которые его чувствительная душа, возможно, преувеличивала и к которым прибавилось охлаждение, внезапно развились в тяжелую болезнь, вызвавшую обоснованные опасения в августейшей фамилии и в столице в целом. Император с некоторых пор взял привычку часто удаляться, даже в зимнее время, в свою любимую резиденцию Царское Село. Он вызывал туда министров и вел там очень уединенную жизнь без иных развлечений, кроме долгих прогулок в парке, имеющем протяженность два или три лье. Однажды (это было вскоре после бракосочетания его императорского высочества великого князя Михаила) его величество прогулялся пешком и в полном одиночестве дольше, чем обычно, простыл и, вернувшись во дворец, велел подать ему ужин в спальню, но не смог ничего съесть, и скоро на ноге у него появилось рожистое воспаление, развивавшееся с пугающей быстротой, затем началась лихорадка с бредом и обмороками. Императора тут же перевезли в закрытых санях в Петербург, и собравшийся консилиум, опасаясь гангрены, признаки которой начали проявляться, постановил ампутировать ему ногу. Однако лекарства произвели желаемый результат, доктора ограничились прижиганием, и превосходная конституция императора скоро счастливо поборола недуг. Когда монарх, впервые после болезни, появился на улицах Петербурга, народ при его проходе повсюду падал на колени, демонстрируя бурную радость и благодаря Небо за то, что оно сохранило им их отца.
В том же году я сумела осуществить свой давно задуманный проект съездить в Петербург и выразить почтение и уважение моему государю в прекрасном городе, который был его колыбелью, в котором стоял его трон. Мы приехали туда в первых числах июля, в период, когда в этих северных краях не бывает ночи. С последней станции, то есть от Стрельни, загородной резиденции его высочества великого князя Константина, и на протяжении трех французских лье дорога едет по шоссе между двумя рядами дач, или милых деревенских домиков, с одной стороны открывается вид на море, с другой – на каналы или рукава Невы.
Эти дачи отделены друг от друга и от большой дороги парками, в которых преобладает белоствольная береза, бледноватая листва ее контрастирует с темной зеленью северных елей и сосен. Цветочные вазы, изящно разбросанные или сгруппированные между насаждений, продлевают веселые весенние картинки, которые для обитателей севера являются лишь мимолетной улыбкой, как очень точно заметил один остроумный человек из числа моих знакомых. Эти жилища отличаются по архитектуре и вкусу. Здесь среди массы зелени вы видите греческий храм с прекрасным перистилем и благородными колоннами; чуть дальше – китайский павильон с пагодами и колокольчиками с серебристым звоном; в другом месте вы обнаруживаете швейцарское шале, скромное на вид жилище, скрывающее роскошь под своей обманчивой внешностью. Наконец, возвышающийся над окружающими деревьями бельведер в итальянском стиле, создающий живописный контраст с готическим замком и его зубчатыми башенками. Повсюду в огромных теплицах от влажного и холодного воздуха прячутся плоды, которые небо дарует странам с более благоприятным климатом и которыми по дорогой цене обеспечивают себя богатые русские аристократы. Одним словом, тысячи предметов говорят о вкусах сколь разнообразных, столь и причудливых, споря между собой за внимание путешественника, удивленного и очарованного. Окрестности Парижа, за исключением королевских резиденций, не предлагают ничего, что сравнилось бы по великолепию с окрестностями Петербурга, обустроенным с искусством. Эти очаровательные строения, рожденные прихотью или богатством, были возведены на бесплодной почве, некогда бывшей огромным болотом.
Также я была поражена величественной и правильной, регулярной красотой Петербурга, чьи очень широкие улицы были обсажены деревьями и украшены тротуарами из тесаного камня. В нем множество каналов с выложенными гранитом набережными и с изящными железными мостами. Дома, хотя и не имеют импозантного вида парижских особняков, отличаются элегантностью огромных окон с единым цельным стеклом и свежестью отделки. И все-таки в Петербурге очень большое количество замечательных зданий.
Самое изысканное общество разъехалось по дачам; в городе оставались немногие жители, и почти все были в национальных костюмах, что придавало столице Российской империи какой-то азиатский вид, странно контрастирующий с европейской элегантностью ее зданий. На длинных улицах и бесконечных набережных встречались лишь немногочисленные экипажи, английские или сделанные по английским образцам, но запряженные по-русски четверкой длинногривых лошадей, бегавших с поразительной быстротой, управляемых бородатым кучером или маленьким громкоголосым почтарем. На красивых широких тротуарах почти не было пешеходов. Вечером этот город, такой прекрасный и такой пустынный, в том сумеречном свете, что не похож ни на дневной свет, ни на лунный, но изливающий на все предметы нечто вроде волшебного свечения, этот город, говорю я, производил на меня впечатление панорамы.
По приезде в Петербург мы остановились, всего на несколько дней, в гостинице «Англетер», расположенной на Адмиралтейской площади, напротив Зимнего дворца, резиденции его императорского величества.
Этот дворец был построен в старинном французском стиле; Адмиралтейство, расположенное напротив, – великолепное здание, выстроенное при Александре; если Петр Великий основал Петербург, то именно Александр сделал его красивым. У этого государя был отменный вкус в архитектуре, он прекрасно разбирался в зданиях и любил строить. Широкий бульвар, обсаженный несколькими рядами лип, тянется вдоль Адмиралтейства, от императорского дворца, через площадь, по которой могут пройти парадом сто тысяч пехотинцев, до самой Невы. Набережные этой реки заключены в розовый гранит. Нева, такая величественная, когда спокойна, и страшная во время бурь, представляет глазу свои волны цвета сапфира, покрытые часть года кораблями под флагами всех стран; здесь же можно видеть красивые быстрые яхты, обгоняющие одна другую. Нева – это одновременно украшение, слава, богатство и ужас Петербурга.
Императора Александра не было в Петербурге, когда я туда приехала. После поездки по военным поселениям, из которой он вернулся очень довольным, его величество отправился на маневры, проводившиеся в нескольких милях от столицы, и неизвестно было, когда он вернется в Царское Село. Поэтому первые возданные мною почести адресовались гению основателя Петербурга, памятнику, описания которого столь многочисленны, что я избавлю читателя от моего. Затем я отправилась осматривать прекрасные здания на Английской набережной, Академию и Биржу – огромное здание, в котором собраны товары со всех четырех частей света. Я посетила великолепный Казанский собор, не зря вызывающий восхищение, величественный и благородный снаружи, внутри ослепляющий множеством золотых и серебряных предметов: кажется, что вошел в храм солнца, существовавший некогда в Лиме.
Гостиный двор – нечто вроде восточного базара, где найдешь все: от магазина богатого ювелира до лавочки простого ремесленника. Я нигде, даже в Париже, не видела большего, чем в Петербурге, овощного рынка; там были все возможные овощи и фрукты, в том числе огромные ананасы по цене сто франков за штуку.
В Петербурге есть всего два места для публичных гуляний: первое – Летний сад, замечательный своей прекрасной позолоченной решеткой; он обустроен в старом стиле, с беседками и какими-то грустными и очень темными деревьями; в нем стоят несколько посредственных мраморных статуй. Второе место – расположенный в сотне шагов за городом Екатеринославский сад, куда народ толпами валит по воскресеньям и праздникам. По аллеям этого парка ездят кареты высокопоставленных особ; здесь празднуют 1 мая, которое считается в Петербурге началом весны. В многочисленных группах, собиравшихся вокруг ресторанчиков, русских горок и тому подобного, я отметила контраст, признаюсь, не понравившийся мне. Богатые купцы в национальных костюмах, так идущих этим людям высокого роста, с длинной бородой, придающей им импозантный и патриархальный вид, важно прогуливались, сопровождаемые женами и дочерьми, одетыми по-европейски. В туалетах последних не было ни малейшего вкуса; разнородное собрание французских вещей, надетых без оглядки на моду и внешность. Под украшенной шляпкой, можете вообразить, оказывается желтого цвета татарская физиономия с плоским носом, а под красивым вышитым платьем – кривая, плохо обутая нога. Рядом с этими пародиями на французскую элегантность были видны другие женщины – кормилицы в домах русских вельмож, одетые в прекрасные костюмы, красящие даже самое некрасивое лицо: кокошники (очень высокие позолоченные колпаки, украшенные цветными камнями), отлично увеличивающие рост, шелковые кафтаны, с таким изяществом подчеркивающие пропорции тела, и наброшенные на плечи богатые меховые шубки, оберегающие в этом климате, столь переменчивом даже в теплый сезон, от малейших покушений холода. И все вместе это создает костюм благородный, богатый и изящный. Будь я правительницей России, немедленно оделась бы в него.
Не зная того, я выбрала для приезда в Петербург самый печальный момент. Александр только что потерял свою единственную дочь, Софью Нарышкину, шестнадцати лет, единственную надежду, единственное утешение в еще далекой старости. Теперь он лишился последней радости, а его сердце – чувствительности. Александр наконец увидел дочь после многих лет разлуки, но Небо позволило ему увидеть ее лишь мельком. Софья болела чахоткой, приобретенной во время посещений швейцарских ледников. Врачи советовали отправить ее в края с более мягким климатом. Но мать, верившая в абсурдные предсказания парижских магнетизеров, непременно желала выдать ее замуж, так что юная особа, носившая в груди смерть, была помолвлена с молодым графом Шуваловым, который должен был ее магнетизировать. Она тихо угасла у него на руках, став, можно сказать, жертвой безумных суеверий своей матери, которая, увидев ее мертвой, упрямо считала, что дочь просто спит. Великолепное приданое в 400 тысяч франков, заказанное в Париже, прибыло в день ее смерти, и украшения, предназначенные для радости и счастья, были заменены погребальными атрибутами. Александр раздарил драгоценности своим августейшим сестрам. Вся петербургская аристократия шла за гробом Софьи! Поэты посвятили ей букеты печальных элегий.
Печальную новость о смерти дочери императору сообщили во время парада. Его лицо покрылось страшной бледностью. Он нашел в себе мужество не прерывать парад и лишь проронил несколько поразительных слов: «Я получил наказание за все мои грехи».
С тех пор он никак не показывал своей сильной боли. Лишь однажды, после возвращения из инспекторской поездки по военным поселениям, когда графиня Ожаровская, жена генерал-адъютанта его величества, спросила его, пошло ли ему на пользу путешествие, Александр ответил: «Да, мадам, физически я чувствую себя превосходно, но душа по-прежнему болит, и боль моя оттого сильнее, что я не могу ее излить». При этих словах на глазах его выступили слезы, которые он, отойдя, поспешил вытереть. Господи! Как я плакала бы, если бы была там, и как я завидую госпоже Ожаровской! Почтение, какой-то ложный стыд, моя природная робость не позволили мне затронуть эту печальную тему при моих встречах с Александром во время пребывания в Петербурге. Он, возможно, думал, что я равнодушна к его горю, что я не способна его понять. Эта мысль и сегодня причиняет мне боль! И кто бы подумал! Ангел, ангел по имени Елизавета плакал вместе с отцом. Она очень любила Софью из-за ее сходства с отцом. От слез Елизаветы, подобных небесной росе, вновь расцвели цветы запоздалого примирения супругов. Но, увы, дни их были сочтены! Ангел смерти уже начал раскрывать свои крылья над их жизнями, еще молодыми, но которых недостойна была земля, чтобы привести их к бесконечному союзу там, для чего они были в действительности предназначены: на небе!
Я уже говорила, что Софья Нарышкина была поразительно похожа на своего августейшего отца. Недавно я видела у одной русской дамы, госпожи Вяткиной, воспитанной рядом с ней, маленький, едва набросанный портрет Софьи; это в точности вытянутый профиль императора Александра. Я сожалею, что потеряла биографический очерк французской учительницы Софьи Нарышкиной, содержавший интересные детали о милом характере этого ангелочка; но, поскольку там же находились слова восхищения госпожой Нарышкиной, заслуживавшей этого лишь в отношении ее красоты, я не собиралась использовать эту биографию в моих мемуарах, которые к тому же уже вышли из печати.
Помню, что на уроке литературы Софья на стих из трагедии: «Кем бы я была, если бы не он, всего лишь королевской дочерью!» – сказала: «Но этого уже много». – «Вы так полагаете?» – с хитрым видом спросил учитель. Софья покраснела и промолчала. Кажется, она знала о своем происхождении, однако об Александре говорила: «Какой добрый у нас император». Госпожа Вяткина была так добросердечна, что подарила мне прядь волос для помещения в кольцо, которую Александр дал ей, как и прочим дамам, пришедшим провожать его в последнюю поездку в Таганрог. «Он был такой добрый, – говорила она, – такой печальный!» Помню странный сон, который мне приснился, когда я уже овдовела. В этом сне Александр был жив, а Елизавета умерла. И император сказал мне: «Вы теперь свободны; я тоже свободен», а потом робко сделал мне несколько весьма прозрачных намеков. А я ему ответила: «Сир, я люблю вас как отца, брата, друга, но никогда не стану вашей любовницей!» И тут я проснулась, очень довольная собой.
Приехав в Петербург, мы остановились в гостинице «Англетер», но вскоре господин де Шуазель предпочел снять довольно красивую квартиру в меблированном доме на Перспективной улице. Повара он выписал из Франции.
Мы ездили на Острова; так называли виллы, разбросанные между Невой и маленькой речкой под названием Черная, среди березовых, сосновых и тополиных рощ – единственной зелени короткого петербургского лета; цветы там – театральная декорация. Сын господина де Шуазёля, женившийся на княжне Голицыной[80], красивой очаровательной особе, столь же привлекательной своим умом, как своей внешностью, снял дачу на сезон, продолжающийся три месяца, из которых, как мне говорил император, если выдадутся две недели ясной погоды, то скажут, что лето было хорошим. В августе, когда расцветают липы, все собираются возвращаться в город, сезон окончен.
Император был в постоянных разъездах по войскам, расквартированным в окрестностях Петербурга. Я не знала, какому святому молиться, чтобы встретиться с ним и напомнить о церемонии крещения моего ребенка, потом поговорить о финансовых делах господина де Шуазёля, из-за которых сильно пострадало и мое личное состояние, поскольку я выступала поручителем перед кредиторами моего мужа. Речь шла о получении займа в Государственном коммерческом банке, который давал всего по 150 франков за душу (как тогда говорили в России); чтобы получить больше, нужна была особая милость его величества.
Будучи проездом в Варшаве, император навещал мою мать, которая ему вкратце объяснила, в какой ситуации я оказалась, и он пообещал свою помощь, проявив интерес ко всему, что имело ко мне отношение, и выразив желание быть мне полезным.
Мне посоветовали съездить в Царское Село, чтобы ждать проезда императора. Тогда я с ребенком и служанками отправилась во «Французскую ресторацию» в городке Царское Село, где получила одну маленькую комнатку без мебели и даже без кровати. Хозяин, очень удивленный, что я не пришла в восторг от этого жилища, насмешливым тоном сообщил, что здесь во время своих приездов в Царское Село останавливается французский посол.
После того как я немного привела в порядок свой туалет, меня отвезли в Китайскую деревню, где жили императорские адъютанты, каждый в своем доме, с конюшней, ледником и особым садиком; дома стояли вокруг площади с ротондой, где давали концерты и балы для этих господ и их дам.
Эта деревня, устроенная в китайском стиле, с изображениями мандаринов и тому подобного, словно затерялась в огромном парке, протяженностью в два или три лье, ухоженном, словно маленький садик, трудами тысячи рабочих, постоянно занятых на очистке дорог, тропинок от малейших следов, оставленных пешеходами или каретами, на стрижке ножницами газонов, на сборе упавших в воду листьев и уж не знаю, чем еще.
Я прошла мимо дворца, огромного здания в старом французском стиле, перенасыщенного скульптурами, позолотой, куполами, всем тем, что побудило одного посла при дворе Елизаветы спросить: «Где же футляр для этого украшения?» Дворец показался мне пустынным; видны были только часовые, стоявшие на постах во дворе. Эта пустынность императорской резиденции внушила мне мрачные мысли. «Нет, – говорила я себе под влиянием этих преждевременных выводов, – нет, император Александр в Петербурге – это уже не император Александр в Товянах, Вильне, Варшаве! Таковы все монархи! С какой радостью, с каким нетерпением я принимала его всякий раз, когда он соизволял меня посетить! А здесь все совсем иначе! Возможно, я не получу и стакана воды в этом дворце, негостеприимном, как все жилища сильных мира сего. Счастлив тот, кто никогда к ним не приближается, а еще счастливее тот, кто ничего у них не просит!» Всего несколько мгновений спустя я убедилась в ошибочности моих предсказаний.
Я отправилась навестить моих старых знакомых, графа и графиню Ожаровских. Они мне сказали, что император в отъезде, что я должна постараться оказаться на его пути во время прогулок, но порой приходится пройти по парку целое лье, чтобы встретить его. Как это было приятно! Ожаровские предложили проводить меня до моей гостиницы, поскольку был туман. И вдруг на пустынной боковой аллее мы заметили силуэт офицера в полевой форме и форменном рединготе. Маленький Ожаровский, племянник генерала, воскликнул: «Император!» Действительно, это был Александр; он подошел к нам, узнал меня и спросил:
– Как давно вы здесь? В докладе мне сообщили, что в Петербург приехал некий господин де Шуазель, но о вас не было ни слова. – Затем: – Где вы остановились?
– Во «Французской ресторации».
– Позвольте предложить вам мое гостеприимство.
Засим он оставил нас, чтобы отдать распоряжения управляющему.
Госпожа Ожаровская сказала мне:
– Вас сюда привела ваша счастливая звезда, потому что он никогда не гуляет так поздно.
Она проводила меня в харчевню, где я нашла моего малыша лежащим на полу, на сене. Я легла рядом, убежденная, что завтра меня известят о намерениях его величества оказать мне гостеприимство. Не тут-то было! Около полуночи прибыл камердинер его величества, чтобы перевезти меня во дворец, где приготовлен ужин стараниями того же чародея, который уладил вопрос с апартаментами для меня. Можно ли быть более любезным? Я не могла выехать, и на следующий день, в 7 часов, тот же камердинер пришел забрать меня с моим ребенком и отвезти в Александровский дворец, занимаемый в то время великим князем Николаем, который в данный момент был в лагерях вместе с великой княгиней. Я нашла там завтрак – чай, кофе, шоколад, фрукты, – сервированный, словно по волшебству, в этом пустом дворце, где я находилась одна! Камердинер покинул меня, спросив, удобно ли мне и нет ли у меня каких-либо распоряжений. Он был приставлен ко мне для услуг, так же как еще трое или четверо слуг, которые менялись каждую неделю; они говорили только на русском, который я немного понимаю, но любезно старались разбирать мою тарабарщину, составленную наполовину из русских, наполовину из польских слов.
Александр интересовался благополучием самого последнего из своих слуг. Встретив однажды в царскосельском парке баронессу Розен, чей муж служил в этом городе, он сказал этой даме: «Мадам, я счастлив узнать о союзе, который скоро свяжет ваш дом и мой». Горничная госпожи Розен собиралась замуж за пастуха мериносов его величества.
После завтрака я вышла в парк, где встретила Ожаровских, направлявшихся ко мне. По их словам, они только что видели императора, заговорившего с ними о крестинах и сказавшего, что он к моим услугам, надо лишь назначить день; Александр был осведомлен о том, почему я не переехала в отведенные мне апартаменты вчера. Разговаривая, мы подошли к новым зданиям, которые с удовольствием строил император, – к готическим руинам с очень высокой башней, каковым предстояло вместить все апартаменты юного великого князя Александра[81]; и тут мы заметили его величество, шедшего нам навстречу. Император с самым любезным видом сказал мне, что мое новое жилище, как он надеется, лучше, чем «Французская ресторация». Я представила ему моего сына, которого он уже заметил, и очень веселился тому мнению, которое ребенок составил себе о его величестве, называя его «большой солдат». Ему еще не исполнилось трех лет. Вернувшись к себе, я написала господину де Шуазёлю, прося поскорее приехать, чтобы разделить со мной все чудеса, которыми я была окружена. Я отправила ему наемный экипаж, который мы сохранили для поездок в Петербург, потому что для прогулок и придворных визитов пользовались дворцовыми конюшнями, особенно парой прекрасных лошадей, запряженных в дрожки. Этот экипаж был изображен на литографии.
Император прислал ко мне своего камердинера, чтобы сообщить, что нанесет мне визит в полдень. Несмотря на проливной дождь, его величество прибыл в назначенный час.
Целый час мы приятно беседовали. Александр соблаговолил сам проинформировать меня, поскольку я не осмеливалась начать, о состоянии моих дел и сказал: «Итак, у вашего мужа нет ничего, а у вас – почти ничего». Он сказал мне представить ему счет.
Затем мы перешли на политику. Стали обсуждать господина де Виллеля[82]; он его не переносил, как и Каннинга[83], и очень сожалел о господине де Шатобриане, с которым познакомился на Веронском конгрессе, а господин де Шатобриан написал в «Веронском конгрессе» о своей встрече с Александром: «Мы понравились друг другу после того, как поговорили четверть часа». Он имел душевную симпатию.
Император спросил, достаточными будут теперешние мои апартаменты для господина де Шуазёля и не предпочитаю ли я переехать в Китайскую деревню. Он также предложил мне жилье в Петергофе, куда двор собирался ехать праздновать Петров день. Уходя, он повторил мне уверения в своей привязанности ко мне и заинтересованности в моей судьбе, а также просил не относиться к его словам, как к «безделушке».
Господин де Шуазель приехал вечером; я приказала подать ему ужин и со смехом спросила, доволен ли он своим новым поваром, упрекая за тот довольный вид, с которым он принимал все происходящее, как будто было самым естественным делом на свете получать, без малейших обязательств, жилье в доме величайшего монарха в мире. Три раза в день нам подавали изысканную еду, не считая чая дважды в день, завтрак, обед и ужин с десертом, мороженым, изобилием вина и т. д. Нам хватало двух трапез, остальное шло слугам, которым этого было более чем достаточно.
Император ужинал один; он еще был на диете после рожистого воспаления, из-за которого ему чуть не ампутировали ногу, и питался почти исключительно фруктами. Императрица тоже ела в одиночестве; это действительно была более чем монашеская жизнь. Фрейлина, мадемуазель Валуева, ела отдельно; она сопровождала императрицу, верхом или пешком, когда та гуляла по парку, но в тех его частях и в те часы, когда там нельзя было встретить императора, из страха его стеснить; стеснение между супругами! Этот двор был пустым и просто фантастическим. Министры приезжали туда раз в неделю и уезжали по окончании работы. Император ложился спать в десять часов. Военный оркестр в течение часа играл под его окнами печальные мелодии. Я слышала их из окон моих апартаментов.
Ожаровские показали нам в Царском Селе главные фабрики, башню-руину, театр, некоторые руины, зарисованные Робером[84] возле озера и являющиеся самой живописной частью окрестностей. Там стояла на якоре красивая яхта. Видели мы триумфальную арку, посвященную императором его «любезным сослуживцам»; целую улицу теплиц, где выращивали фрукты и цветы.
Император ежедневно присылал мне и другим царскосельским дамам великолепные ананасы, которые в Петербурге стоили по сто франков штука. Мы осмотрели вольеры для лам и кенгуру, ферму, обустроенную в голландском стиле, выложенные изразцами комнаты с лакированными глиняными вазами и горшками. На ферме были экземпляры самых лучших породистых животных: коровы тирольские, украинские, холмогорские, швейцарские и бык по имени Вильгельм Телль, такой злой, что его пришлось стреножить; его рев заставил меня убежать далеко. Были отличные породистые мериносы. Здесь император был фермером; мы видели его учетную книгу в великолепном переплете, в которую он записывал выручку, приносимую его животными. Он гордился, что носит одежду из шерсти своих баранов. Также мы осмотрели дворцовые апартаменты. Я заметила, что рабочий кабинет его величества очень темный из-за куста сирени, закрывавшего окно; уставшему от блеска и шума Александру требовались тень и тишина, простая мебель, бюро со связками перьев, всегда зажженная свеча, слуга запечатывал письма и выполнял другие поручения. Во дворце был янтарный кабинет, комната, стены которой покрывали пластины желтого янтаря, лазуритовый кабинет; еще один, в котором был великолепный паркет, инкрустированный перламутром и дорогими породами дерева; я бы хотела украсть одну дощечку, чтобы затем подобрать к ней остальное. В спальне стояла обычная походная кровать с матрасом и подушкой, набитыми сеном.
Мой туалет, надо сказать, не был блестящим для Петербурга и не слишком лестно характеризовал парижские моды. Тем не менее я привезла много красивых платьев, в том числе одно кружевное с аппликациями в виде васильков, одно белое, платья с золотым и серебряным шитьем и др. В самый день нашего переезда в меблированную квартиру я была в гостиной, пока моя прислуга распаковывала сундуки и коробки. И тут одна из них, варшавянка, самая модная из моих камеристок, вбегает с перекошенным лицом, воздев руки к небу и крича: «Ах, мадам, какая беда!» Я решила, что ребенок выпал из окна, и едва не лишилась чувств, когда мадемуазель Констанция добавила с тем же трагическим видом: «Все ваши прекрасные платья пропали!» Я вздохнула свободно. «Слава богу!» – сказала я. «Пусть мадам только взглянет!» Я пошла посмотреть и действительно увидела жуткую картину! Мадемуазель Констанция, желая сохранить мои парадные платья возможно более свежими, надумала положить их в большой сундук, но не накрыла его сверху навощенной бумагой, так что этот сундук, помещенный на крыше кареты, принял на себя всю воду, что лилась на нас на протяжении нашего путешествия. Так что все вещи были испорчены дождем. Платье с васильками полиняло и окрасило белое, розовые и лиловые ткани стали разноцветными, словом, было чем огорчить женщину, более привязанную к нарядам, чем я, все еще находящаяся под впечатлением испытанного ужаса и способная лишь благодарить Бога за то, что не случилось ничего более страшного. Но мне необходимо было заменить испорченные предметы туалета, а в Петербурге цены на них заоблачные. Я вышла из ситуации как смогла. С тех пор я научилась обходиться в дальних поездках без горничных и больше никакие мои вещи не терялись и не портились.
Я была представлена императрице Елизавете, которая показалась мне тем, кем была: ангелом кротости и доброты. Голос ее был не от мира сего, и не составляло труда заметить, что небо лишь ненадолго отпустило Елизавету на землю и скоро заберет ее обратно. Что же касается ее красоты, сохраняя историческую правду, следует сказать, что в сорок пять от нее не осталось и следа. Ее огромные голубые глаза казались выцветшими от многих слез. От северного ветра нежный цвет лица сильно покраснел, а хуже всего было то, что нос ее остался белым среди этой красноты. Княгиня Радзивилл дала императрице прозвище Спокойная и пользовалась им в своих письмах к ней. Правильнее было бы назвать ее Покорная. Я сожалею, что потеряла копию очень милого письма императрицы моей тетушке.
Речь Елизаветы обладала особым шармом; в ней соединялись достоинство и изящество, подчеркивавшие одновременно, что она государыня и умная женщина. Когда я заговорила о берегах Рейна, где побывала в прошлом году, императрица заметила нежным и вдохновенным голосом: «Там столько исторических памятников всех эпох». – «Ваше величество, – сказала я в свою очередь, – одной фразой описали эти прекрасные места». Я беседовала с Елизаветой около часа, мы обе сидели на стульях; она с большой снисходительностью говорила о моих произведениях, одобрила выбор сюжетов из истории страны, которой она сильно интересовалась, – Польши. Елизавета оказала мне честь, поцеловав на прощание.
Попросив позволения быть представленной императрице-матери, я получила приглашение на ужин в Павловск, туда, что называется Розовый павильон. Императрица Мария была очень высокого роста, величественная, но в благородных чертах ее читалась доброта; она была сильно затянута в корсет, отчего цвет ее лица был излишне ярким.
До представления я зашла к доброй и почтенной княгине Ливен, воспитавшей всех великих княжон, которую императрица очень уважала. Княгиня проводила меня в гостиную, где собрались все, составлявшие двор ее величества, в общем, настоящий двор.
Мужчины могли являться туда только в мундире и с напудренными волосами. Скоро вышла императрица. На ней было платье из лилового гроденапля и небольшая шляпка, украшенная великолепной эгреткой и прекрасными жемчужинами, в ушах серьги с восхитительными ромбовидными бриллиантами. Мне рассказали об одной весьма примечательной особенности императрицы: в своих письмах она заранее предупреждала свою дочь, герцогиню Веймарскую, о своих туалетах, чтобы дочь не одевалась так же, как ее августейшая мать, в одни и те же дни.
Императрица направилась прямо ко мне, поцеловала меня и, так же, как императрица Елизавета, заговорила со мной о моей героической истории с шифром. Сейчас о ней говорит уже третье, надеюсь, последнее поколение императорской фамилии.
В 1860 году я находилась в Вильне и должна была посетить бал, данный дворянству императором Александром II. Этот монарх счел себя обязанным сказать мне обычный комплимент, на что я, не удержавшись, ответила: «Это давнишняя история». А его величество ответил мне: «Но ее все равно приятно вспоминать».
Императрица-мать говорила со мной о моем ребенке, о его предстоящем крещении; пожелала, чтобы у меня были еще дети. «Она убеждена, что детей должно быть много, – сказала мне княгиня Ливен и обратилась к императрице: – Это хорошо для вашего величества, кому не надо беспокоиться об их устройстве в жизни».
Мы перешли в столовую; я была третьей от ее величества, которая, усаживаясь за стол, спросила, глядя на меня: «Каково мнение графини о нашем климате?» Я ответила, что день показался мне очень хорошим. Стоявший на столе десерт состоял из разного рода великолепных фруктов, при взгляде на которые воображение переносило вас на юг. Я была удивлена тем, что посреди трапезы на стол подали ситный хлеб, масло и простоквашу. На стол подавал лакей, одетый по старинной моде. Вся посуда была из позолоченного серебра.
После ужина императрица, по-прежнему под руку со своей дражайшей княгиней, перешла в другую гостиную, куда позвала нас, господина де Шуазёля и меня, чтобы дать нам возможность полюбоваться прекрасными видами Павловского парка, водопада на искусственных скалах, над которыми высятся руины, а падающая вода попадает в озерцо, окруженное зеленой лужайкой, обсаженной тщательно подстриженными кустами, за которыми виднелись церковь, деревни. Ее величество сказала господину де Шуазёлю:
– Месье, ваш отец очень любил этот пейзаж и этот салон во времена императора Павла.
Это имя она произнесла со вздохом. Достойная супруга, достойная мать, она обладала всеми добродетелями женщины и государыни. Я заметила, что конфета прилипла к кружевной отделке платья ее величества, и подала ее императрице, которая сказала, что, если бы конфету нашел мой сын, она с большим удовольствием подарила ее ему. Мне следовало попросить у нее конфету, но, как всегда, робость мне не позволила этого сделать.
Ее величество привела нас в свою библиотеку, недавно заново перестроенную в виде галереи, и с бесконечной добротой сказала, что на полке стоят два последних моих романа и что она ждет, когда выйдет третий; императрица Елизавета спросила меня, над чем я работаю. Это был «Политический карлик», план которого она одобрила. В библиотеке также было «Живописное путешествие в Грецию»[85]. Ее величество показала нам великолепные коллекции раскрашенных английских гравюр и литографий с видом Вюртемберга, превосходивших все, что делалось в этом жанре, и при этом с добротой повторяла, что желает, чтобы мы увезли приятные воспоминания о Павловске в Париж. Она около часу оставалась на ногах, сама переворачивала листы эстампов. Словом, не было во дворце дамы, которая могла бы принимать в своем доме гостей с большей приветливостью и радушием. Мы ненадолго вышли в сад, и ее величество срезала недавно привезенными ей английскими ножницами, сделанными специально для этого употребления, несколько посиневших и дрожащих под дыханием северных зефиров роз, которые раздала нам своей прекрасной рукой.
В момент прощания императрица дважды поцеловала меня; я воспользовалась случаем испросить разрешения осмотреть и восхититься вблизи памятниками ее благотворительности. Казалось, она осталась довольна тем, что, по ее словам, встретила такого справедливого судью, и пообещала отдать необходимые разрешения для моего допуска туда.