Поездка автора в Варшаву. – Визит к великому князю по поводу паспорта. – Приезд автора в Вильну. – Визит Александра. – Озабоченность императора действиями палаты депутатов. – Он хочет воевать против Испании. – Греческие дела заброшены. – Бал в ратуше. – Великий князь Николай. – Его царственный вид

Весной 1822 года мне пришлось по семейным обстоятельствам отправиться в Вильну. Я ехала на почтовых днем и ночью, как настоящий фельдъегерь, и затратила на путь от Парижа до Вильны всего четырнадцать дней, хотя в те времена шоссейные дороги доходили только до Лейпцига; сильно уставшая, я торопилась в Варшаву, где мне был приготовлен отдых у моей доброй матушки. Я подъезжаю к городской заставе в восемь часов вечера, достаю выправленный по всем правилам паспорт и с удивлением вижу, что господа таможенники со смущенным видом передают его из рук в руки. Наконец мне говорят, что по новому распоряжению его императорское высочество, то есть великий князь, лично визирует французские и германские паспорта и мне следует отправляться в Бельведер, летнюю резиденцию его высочества неподалеку от Варшавы, но это требовало от меня сделать крюк, на целое лье отдалявший меня от места назначения. Сильно раздосадованная этой помехой, которой не могла понять, я была вынуждена подчиниться требованию. Мой почтарь, не имея возможности говорить с моим слугой-французом, принялся рассказывать мне, что уже многих особ возил в Бельведер, особенно женщин, которых отсылали отсюда к коменданту, где их заставляли раздеваться, после чего осматривали… Я решила, что этот человек несет вздор и что уж я-то отделаюсь простым предъявлением моего паспорта. На заставе мне дали сопровождающего, чтобы тот эскортировал меня до Бельведера.

Карета остановилась перед решетчатым забором, и мне предложили выйти. Воображая, что меня сейчас отведут к великому князю, я мысленно извиняла себя за дорожный костюм; но мне сказали, что его высочество на спектакле, и меня ввели туда, что по-русски называется канцелярией великого князя – большую комнату с побеленными известью голыми стенами, где из мебели были только письменный стол, покрытый зеленым сукном, диван и черные кожаные кресла. Офицер, говоривший по-французски, указал мне, что здесь я должна дожидаться возвращения его императорского высочества.

– Но, сударь, – заметила я этому офицеру в надежде быть избавленной от этого заточения, – я не иностранка, я лично известна его величеству и его высочеству, ибо состояла при императорском дворе.

Я возмущалась, заявляла о своих правах, но офицер лишь пожал плечами и поторопился выйти, возможно, из опасения скомпрометировать себя, а я осталась в комнате, освещаемой дрянными свечами, под стражей у двоих солдат, стоявших по стройке смирно, почти неподвижно, лишь иногда берущих понюшку табаку, чтобы не заснуть в течение трех часов. Моя горничная, которую я хотела бы иметь подле себя, была вынуждена грустить в карете. Мой бедный слуга мерил шагами коридор вместе с моей собачкой, той самой, которой император подставил стул. Я ломала голову, чтобы объяснить этот произвол, проявленный в отношении меня. Чем я могла быть скомпрометирована! Моя совесть, разумеется, была чиста, а я была в равной степени утомлена как физически, так и нравственно, к тому же с утра ничего не ела. Стремясь как-то отвлечься от грустных мыслей, я хотела было взять лежащее на столе перо и написать обличительную речь, чтобы излить свою желчь. Как его высочество был бы доволен моей импровизацией!

Наконец в одиннадцать часов я услышала шум катящихся по двору карет, и почти тотчас же слуга, на руке которого был плащ великого князя, вручил мне мой паспорт без единого слова извинения, вежливости, воспоминания. «Ах, хоть ты и брат императора, – подумала я, – сходства между вами мало!»

Шокированная этим обращением, я сказала громко и отчетливо, в присутствии многих офицеров или адъютантов, находившихся во дворе: «Я буду не я, откажусь от имени Шуазель, если не сообщу обо всем происшедшем императору!» Ни один из этих слуг деспотизма не осмелился передать мои слова.

Приехав к матери, которая уже собиралась ложиться спать, я была вынуждена долго стучаться, чтобы мне открыли, поскольку в такой поздний час моего приезда никто не ждал. У нее я узнала наконец о причинах этих странных строгостей. Прошел слух, будто генерал Бертон[75] после провала своего заговора бежал из Франции, переодевшись женщиной, и намерен укрыться в Польше, чтобы взбунтовать поляков. Великий князь всполошился и, от избытка осторожности и рвения, которые ему следовало бы приберечь для более важных обстоятельств[76], нежели для преследования мирных путешественников, взял на себя обязанности коменданта города. Отметьте, что во Франции о Бертоне и думать забыли. Моя мать сказала мне: «Как я зла, что не предупредила вас запиской, которую вам могли бы передать на заставе». Она заставила меня выпить две чашки настойки флёрдоранжа, чтобы успокоить нервы; мне требовалось еще кое-что посущественнее, чтобы утолить голод, но время было слишком позднее, чтобы можно было что-либо раздобыть в городе, лишенном удобств.

Все, кому я рассказывала о своем приключении, точнее, злоключении, пытались отговорить меня от того, чтобы рассказать о нем императору. Забавно было смотреть на выражение лиц господ военных после первых же моих слов, после чего они старались поскорее улизнуть. Но я желала во что бы то ни стало избавить других от того, что испытала сама. И я сдержала слово.

Когда я приехала в Вильну, там ожидали императора, чтобы провести большие войсковые маневры.

Узнав, что я в Вильне, он попросил разрешения навестить меня и пришел ко мне с обычной своей любезностью. В прихожей он спросил моего слугу на французском (даже не знаю, как его величество угадал его национальность), дома ли я. Старый ворчун ответил: «Да, сударь». Когда я упрекнула его за нарушение обычая, Франсуа мне сказал: «Я не обязан знать, что это русский император». Отметьте, что он видел Александра в Эрфурте, когда доставлял депешу от Наполеона.

Александр соблаговолил задать мне несколько вопросов о моем сыне, почему я не взяла его с собой; я ответила, что побоялась подвергать его тяготам столь долгого путешествия (ему тогда было полгода), о чем искренне сожалею, потому что не могу, встретившись с моим государем, положить к его ногам моего ребенка. Император, видя, как я взволнованна, сказал мне с истинным сопереживанием в голосе: «Ах, я вижу, как вам больно было с ним расстаться». Его величество соблаговолил вспомнить о господине де Шуазёле; я ответила, что он не смог меня сопровождать, поскольку должен присутствовать на заседаниях палаты пэров. «И по правде сказать, – добавила я, – боюсь, что ваше величество не удивлены, видя меня путешествующей в одиночестве; однако единственное мое желание и мое стремление – заслужить и сохранить уважение, коим вашему величеству угодно было меня удостоить…» Александр уверил меня, что ни время, ни расстояние не могли ослабить чувства, питаемые им ко мне.

Поговорив о том и о сем, я улыбнулась и сказала:

– Угодно ли вашему величеству поверить, за кого меня приняли в Варшаве? За генерала Бертона!

Император был удивлен до крайности. Я, не упуская ни единой детали, вплоть до физиономий бедных чиновников, рассказала ему все, что произошло. Слушая меня, император нахмурил брови.

– Как можно было вообразить, что Бертон бросится в Варшаву?! Это место годилось для него меньше любого другого на свете. Надеюсь, что мой брат здесь ни при чем.

Я промолчала; это был ответ.

– Он вас видел?

– Сир, я видела лишь плащ его высочества на руке слуги, принесшего мне мой паспорт.

Тогда Александр покачал ангельской головой с видом, который хотел сделать угрожающим, и произнес, словно разговаривая сам с собой:

– Я хорошенько разузнаю, что это значит, и поговорю об этом с братом.

На следующий день на балу, данном в честь его величества предводителем дворянства господином Карпом, с которым я как раз раскланивалась, я поняла по поведению великого князя, когда тот подошел ко мне, произнеся своим придушенным голосом «Вы позволите?», что он получил братскую выволочку.

Дабы положить конец испытываемому им смущению, от которого его избавило бы одно слово прощения, я сломала лед, заговорив с ним о параде императорской гвардии. Это означало поставить его на его территорию, он тут же поддержал беседу с охотой – за отсутствием любезности; ему нельзя было отказать в уме, но на что он использовал свой ум?

Возвращаясь к визиту императора: его величество соблаговолил с интересом заговорить со мной о моем ребенке и о сорвавшемся крещении. Сама я умирала от страха заговорить об этом первой.

– Когда речь заходит о религиозных взглядах, – сказал Александр, – я не могу считать себя оскорбленным, и я очень тронут тем, что вы подумали обо мне.

Английский король получил во Франции подобный отказ.

Я показала его величеству портрет моего сына в возрасте шести месяцев; он нашел его красивым, а я сказала, что самым прекрасным днем в моей жизни станет тот, когда я смогу сделать так, что мои муж и сын припадут к ногам его величества. Он спросил меня, почему я не приезжаю в Петербург. Я ответила, что это самая горячая моя мечта, мое несбыточное желание.

– Почему несбыточное? – с живостью переспросил он. – Что такого необычного вы видите в этой поездке, вы, путешествующая на почтовых? Это все равно что съездить из Вилькомира в Товяны.

– Не совсем так, сир, но я сделаю все возможное, чтобы приехать туда будущим летом.

Казалось, он остался доволен моим ответом.

– Мы не можем похвастаться, что Петербург приближается к Парижу по красоте и тем возможностям, что дает эта великая столица, но постараемся принять вас как можно лучше.

Александр убедил себя, что мы встречаемся в той же комнате, что и в предыдущий раз.

– С каким удовольствием я снова вижу вас в этой комнате! Вот канапе, на котором вы сидели, тот же круглый столик…

Он ошибался, но я не стала разрушать его иллюзии. Затем он затронул более серьезные вопросы и заговорил со мной, как с женщиной-политиком, а я, признаюсь со всем стыдом, что считаю нелепой манией для женщины, если, конечно, она не гений с глубоким мужским умом, как мадам де Сталь, углубляться в дискуссии о крупных европейских интересах.

Александр, как мне показалось, был живо озабочен дебатами в палате депутатов и опасным талантом ораторов от демагогической партии, как он ее называл. На каждого оратора левых я называла одного от роялистов, уверяя, что они не уступят первым ни в красноречии, ни в таланте. Потом он перешел к вероятности войны с Испанией.

Я не была посвящена в тайны французского правительства, чтобы отвечать на вопросы столь большой дипломатической важности, и не могла сказать, как господин де Шатобриан в Вероне:

«Сир, я полагаю, что Франция должна возможно скорее сама подняться до уровня, с которого ее низвели Венские трактаты. Когда восстановит свое достоинство, она станет для вашего величества самым полезным и самым почетным союзником».

Похоже, Александр был доволен сменой кабинета во Франции. Я могла только мысленно удивляться, какие большие интерес, заботу и, я бы сказала, опасения император проявлял к различным европейским державам, исключая Германию, в которой он был уверен, и при этом не чувствовал вулкана, нагревавшегося прямо у него под ногами, в его собственной империи. При его отъезде из Варшавы моя мать и я, увидев его проезжающим в дорожной карете, растрогались до слез; потом мать сказала мне:

– Мы совсем обезумели. Он так молод, так силен, так красив; Бог сохранит нам этого ангела.

После серьезного разговора о европейских делах его величество повеселел и заговорил о любовных похождениях короля с госпожой де Кайла[77]. Александр расспрашивал меня об этой даме; но, поскольку я не была с ней знакома, не смогла удовлетворить его любопытства. Он не мог прийти в себя от удивления; он был совершенно изумлен, и было забавно слышать его лукавые размышления по этому поводу:

– Как! Людовик XVIII в шестьдесят семь лет имеет любовниц?

– Но, сир, – смеясь, ответила я, – речь идет о платонической любви.

– Я не принимаю даже этого. Мне сорок пять, а королю шестьдесят семь, но я отказался от всего этого.

И он говорил правду. Я заметила, что из его манеры держаться, в которой по-прежнему преобладали дружелюбие и искренняя доброжелательность, сейчас исчезла галантность, я бы даже сказала, кокетство, существовавшее прежде. Больше не было постоянных поцелуев ручек, многозначительных взглядов, завлекательных улыбок; наконец, как он сам заверил меня, уходя, в его чувствах ко мне не было никакого рода расчетов и что дружба, которую я ему внушила, была чистой и бескорыстной. Некоторых женщин подобные слова, сказанные еще молодым и красивым монархом, не слишком порадовали бы, тогда как я посчитала себя польщенной ими.

Я не удержалась от обсуждения греческого дела, которое занимало всех много больше испанского.

– Сир, – сказала я императору, – мы полагали, что ваше величество уже в Константинополе.

– Ах да! – произнес император. – Демагогическая партия очень желала бы видеть, как я изменю моим принципам, но ничто не заставит меня изменить им, ибо я не желаю нарушать мир в мире. Кроме того, мое желание быть полезным грекам только повредило бы им. Первый же шаг моих войск по турецкой территории повлечет за собой полное разорение Пелопоннеса, где греческое население рассредоточено и, вследствие этого, подвержено покушениям со стороны турок. Я могу вступиться в их пользу исключительно мирными путями.

Николай в своей политике действовал иначе. Как я жалею, что этот государь уступил влиянию Пруссии и, уже стоя у ворот Константинополя[78], проявил ненужную умеренность, отказавшись от идеи овладеть Турцией и Грецией, о чем мечтала Екатерина II, отбросив Блистательную Порту в Азию, в ее истинную вотчину, ибо в Европе турки лишь стоят лагерем, по остроумному замечанию господина де Бональда, и это неизбежная участь, ожидающая их империю. И какая держава в ту пору могла бы помешать этому великому завоеванию? Уж точно не Англия; когда в палате лордов обсуждали возможность взятия русскими Константинополя, один из ораторов сказал: «И я не вижу способа помешать им». Франция была слишком занята ростом республиканских настроений внутри, чтобы вмешиваться в турецкие дела. Пруссия сидела бы тихо; такова была ее роль относительно России. Что же касается Австрии, австрийскому церберу бросили бы вкусный кусок, и Меттерних позволил бы Николаю действовать. Когда в 1854 году Николай хотел возобновить свое дело, прерванное в 1829 году, было уже слишком поздно! Ему противостояли все европейские державы, кто с оружием в руках, кто молчаливо враждебные. Он умер от огорчения.

Можно предполагать, что если бы Николай и Наполеон царствовали одновременно, эти два государя поладили бы между собой и вместе совершили бы великие дела. В 1812 году французская армия вступила бы в Российскую империю не как враг – она бы шагала в добром согласии со своей союзницей и дошла бы до Индии, чтобы придушить британского льва в его логове.

Александр спросил меня, как я нашла его солдат.

– Великаны – и люди, и кони, – ответила я.

Император покинул меня, повторяя уверения в дружбе и прося меня всегда быть доброй и милостивой к нему.

На улице была плотная толпа, и кучер его величества с трудом сумел проложить путь через нее. Я же чувствовала себя настолько утомленной продолжительной беседой, которую пришлось поддерживать, к тому же еще не оправилась от моего путешествия на почтовых, что не было для меня занятия более срочного, чем лечь спать.

Меня навестил муж сестры; он нашел, что у меня лихорадка, и, не обращая внимания на мои возражения, побежал за моим старым доктором Либошицем, который счел необходимым кровопускание. Мне это помогло, и на следующий день я смогла поехать на бал. Я была в белом платье, с черной повязкой на руке; нашлись простодушные люди, вообразившие, что это привезенная из Парижа новая мода, которую они сочли очаровательной. Император уже знал историю моего кровопускания и, когда я, вместе с госпожой Огинской, шла встречать его величество, соблаговолил с самым живейшим интересом осведомиться о моем здоровье.

Поскольку император колебался, кого из нас двоих пригласить на танец, я легким знаком показала ему на госпожу Огинскую, которой, как я знала, это доставит удовольствие, и, пока он нерешительно шагал вперед, я отступила, и все в зале заметили мой маневр и некоторую растерянность, читавшуюся на лице его величества. Наконец оркестр заиграл полонез, император решился взять за руку госпожу Огинскую, находившуюся рядом с ним… На этом балу он был еще ослепительно красив; ему нельзя было дать больше тридцати лет. Увы! Ему оставалось жить всего три года. Судьба! Три его брата казались блеклыми рядом с ним. Однако великий князь Николай был красивым мужчиной, высокого роста, и я даже находила, что у него более царственный вид, чем у императора[79]. Он уже месяц находился в Вильне; я много раз встречала его на улицах, когда он ехал верхом, и всякий раз он меня приветствовал, не будучи со мной знакомым; возможно, знал, кто я… Его римское, несколько длинное лицо, зеленоватая бледность кожи, странным образом ставшие с годами красивее, и полнота, округлившая правильные, красивые, но резковатые черты, всегда производили на меня тягостное чувство. Я находила в них нечто неуловимое, что заставляло меня с ужасом думать о будущем. Это было предчувствие! На том балу он проявил любезность представиться мне, и, когда я сказала, что его императорское величество опередил мое намерение быть представленной ему, он ответил, что лишь исполнил свой долг, и выразил сожаление, что не сделал этого раньше. Он, как и император Александр, отличался той чрезмерной вежливостью, которую удивительно было встретить после равнодушной невозмутимости французских принцев, считавших, что осыпали вас комплиментами, сказав «здравствуйте» или «как вы себя чувствуете?». Я очень приятно побеседовала с великим князем, чьи язык и манеры были очень изящными и благородными. Мы поговорили о Вильне в 1812 году, и когда я сказала, что это слишком грустные воспоминания, «но, – заметил Николай, – он же оставил и приятные». Это был лестный для меня намек на Варшаву, пребывание в которой ему очень понравилось, на мое путешествие и др.

Император попрощался со мной на балу; на следующий день, в восемь часов, он уезжал на Веронский конгресс, а я в скором времени собиралась покинуть Вильну.