Автор пишет Александру, чтобы испросить у него милость стать крестным ее ребенка. – Граф Шувалов назначен представлять его величество. – Сложности с французским духовенством

После рождения моего сына я обратилась к императору с просьбой стать крестным отцом моего ребенка и не назначать своим представителем на этой церемонии господина Поццо ди Борго. Я имела на него зуб, во-первых, потому, что он был нелюбезен со мной, во-вторых, потому, что обнаружила его неблагодарность по отношению к Александру, который ему покровительствовал, осыпал почестями, в то время, когда он был всего-навсего ожесточенным врагом Наполеона, а теперь интриговал, чтобы получить министерский портфель во французском правительстве, с презрением отзывался о русских, чьи «варварские» имена никак не мог запомнить, как он говорил господину де Шуазёлю. Почему император не назначил на важнейшее посольство в мире одного из знатнейших аристократов своей империи?..

Александр со своей обычной мягкостью, побуждавшей его уступать всем моим неуместным обращениям, снизошел до моей просьбы и назначил графа Шувалова, находившегося в то время в Париже, крестным моего сына от его имени. Чуть не забыла сказать, что он, в качестве подарка к крестинам, прислал прекрасный бриллиантовый фермуар, оцененный в 6000 франков. Это было слишком. Но одно мы не предусмотрели: противодействие духовенства крещению ребенка, которого будет держать над купелью человек, принадлежащий к православной церкви. Все демарши преодолеть это сопротивление оказались безуспешными, и граф Шувалов попросил нас отступиться и пока смотреть на событие как на не случившееся.

Едва мой сын родился, как кормилица-француженка спросила меня: «Мадам, разве вы не собираетесь собрать для маленького кошелек?» – «Как это? Что вы хотите сказать? Какой кошелек?» – «Ну да, мадам, ваша семья так богата, так многочисленна, они собрали бы вашему ребенку толстый кошелек. Во Франции существует такой обычай». – «Я никогда не последую ему!» – воскликнула я, не в силах поверить в это. Но года через два или три, когда я гостила у друзей в провинции, их дочь, лет восьми или десяти, спросила моего сына: «Сколько в твоем кошельке денег? В моем – пятьдесят франков». Мой бедный ребенок еще даже не знал, что такое кошелек и деньги. Вот как, не думая о том, в сердце детей внедряют порок и алчность.

В это время важное событие волновало умы и, казалось, должно было принести в Европу некоторые изменения, возможно, вернуть ее в давнюю эпоху крестовых походов и возродить рыцарский дух. Я, конечно, говорю о греческом восстании, обо всех героических усилиях, обращавших к ним интерес не только религиозный, но также и всех любителей изящных искусств, всего, что будит, разжигает воображение шармом воспоминаний, связанных с этой землей, некогда отмеченной славой всех видов. От российского императора, как защитника греческой веры, ожидали, что он объявит себя покровителем собратьев по вере, что не устоит перед желанием помочь грекам, изгнать турок из Европы и стать властителем такой прекрасной страны. Признаюсь, в душе я желала ему этой новой славы. Но европейские монархи рассматривали это событие совсем с другой стороны. Они увидели в усилиях греков сбросить постыдное иго, давившее на них, лишь гибельный революционный дух, который уже сорок лет разрушал троны, стремился свергнуть власти, основанные на легитимности и божественном благословении. Греки были брошены, и Александру ради мира в Европе пришлось отказаться от славы, которую он мог ожидать от столь славного предприятия. Во Франции в то время были собственные предметы для тревог. Испания, ее соседка, ее союзница, находилась накануне кровавой и разрушительной революции. Испания тогда притягивала к себе внимание всей Европы и особенные заботы французского правительства.