Прощальный визит императора. – Александр присылает автору ноту графа Каподистрии к генералу Поццо ди Борго. – Герцог де Ришелье. – Аудиенция у Людовика XVIII. – Малая любезность короля. – Возражение автора

Когда император нанес мне прощальный визит, я захотела воспользоваться его добротой, чтобы получить от него рекомендательное письмо к генералу Поццо ди Борго, его послу в Париже, добавив, что счастлива быть обязанной его покровительству всем хорошим, что могло бы произойти со мной во Франции.

Господин де Ришелье, в то время королевский премьер-министр, а ранее губернатор Одессы и почти основатель этого города, был весьма предан императору. Известно, что именно по просьбе герцога Ришелье союзные войска раньше срока были выведены из Франции. Через его посредство я рассчитывала добиться для господина де Шуазёля положенной пэру дотации, которая в том состоянии, в каковом находились его финансовые дела, была просто необходима. Император пообещал мне «длинное» письмо. Это была целая дипломатическая нота от графа Каподистрии генералу Поццо ди Борго:

«Графиня де Шуазель-Гуфье, урожденная графиня Тизенгауз, известна его императорскому величеству с самых благоприятных сторон. Именно она, будучи отмеченной фрейлинским шифром и обязанная появиться перед Наполеоном во время его пребывания в Вильне в ходе кампании 1812 года, не сняла своего шифра, в отличие от своих товарок, сделавших это, но ответила Наполеону на его вопрос к ней „почему она его носит” [ничего подобного тот не спрашивал, вот как пишется история!], что для нее это огромная честь, что она никогда с ним не расстанется [дипломатическая фраза господина Каподистрии].

Графиня де Шуазель, как и ее муж, имеют владения в России. В этом качестве она испросила у его величества разрешения обратиться к вам, господин генерал, за поддержкой как в отношениях с французским правительством, так и во всех затруднительных ситуациях, в которых может оказаться вследствие непредвиденных событий.

Его императорское величество хотел бы дать госпоже де Шуазель доказательство интереса, который к ней питает, и ему благоугодно исполнить пожелание этой дамы, а также предложить вам, господин генерал, помочь ей вашими советами и всяческим вашим неофициальным вмешательством во всех случаях, когда ваши заботы могут быть полезными для успеха любых ее предприятий».

По возвращении в Париж я поспешила переслать это прекрасное письмо послу. Господин Поццо ди Борго примчался ко мне, наговорил множество комплиментов, назвал исторической личностью: известно, какую ненависть (корсиканскую ненависть) он питал к Наполеону. Но, когда я попыталась обратить эту демонстрацию добрых чувств в свою пользу, генерал, как хороший дипломат, поостерегся ответить отказом и сказал лишь, что герцог Ришелье подпрыгнул бы от одной лишь просьбы о дотации и сказал бы, что если бы в Сене текла не вода, а золото, она скоро пересохла бы. Тем не менее сенатские фонды оставались свободными, а, как известно, при Наполеоне I сенаторы получали дотацию в 36 тысяч франков. А в настоящий момент отказывали в 12 тысячах пэру, который потерял свое состояние во время революции и не имел во Франции ничего. Конечно, если бы господин де Шуазель обратился к Наполеону, тот, так или иначе, облегчил бы его положение. Его щедрость к эмигрантам известна. Наконец, не слыша ни о каких демаршах в мою пользу, я решила поступить согласно поговорке, обратиться напрямую к Богу, а не к его святым. Посему я испросила аудиенцию у его величества Людовика XVIII; она была мне назначена на следующий день. Поверенный господина де Шуазёля, имевший склонность к литературе, вызвался написать мое прошение. Я уже облачалась в придворный туалет, а обещанного прошения все еще не было. Наконец, за час до назначенного для аудиенции времени, поверенный присылает мне лист бумаги с незаконченным, к тому же жутко тяжеловесным текстом. Пришлось мне, продолжая одеваться, переписывать его более красивым почерком, сокращая, – я выкинула три четверти написанного.

Я приехала в Тюильри вовремя. На несколько минут задержалась в тронной зале, недавно заново отделанной с большим вкусом и великолепием: роскошные драпировки из золотой ткани, ковры фабрики братьев Гобелен, потолок с резьбой и позолотой, наконец, плоды всех искусств соединились в этой зале, чтобы сделать ее достойной пребывания короля Франции. Я прошла через множество комнат в покои короля; швейцар открыл мне дверь в кабинет его величества, и я оказалась перед королем.

Людовик XVIII сидел за бюро, одетый в синий мундир с эполетами, в бархатных сапогах или гетрах и полузакутанный в плащ. Его лицо показалось мне менее оживленным, то есть менее красным, чем обычно.

После того как я сделала положенные три реверанса, король жестом пригласил меня сесть в кресло, стоявшее перед его бюро. Моя золовка настоятельно рекомендовала дождаться, пока король обратится ко мне первым, потому, говорила она, что наши монархи всегда опасаются недостаточного уважения к себе, так что мне пришлось ждать, когда из королевских уст прозвучит банальное «здравствуйте…». Людовик XVIII хранил молчание; я тоже. Он смотрел на меня большими голубыми глазами; мне показалось, что в какой-то момент его мрачное и безжизненное лицо осветила мимолетная улыбка, но это была лишь мгновенная вспышка молнии; его лицо тут же приобрело прежнее выражение. Я как будто сидела перед вытканным на фабрике Гобеленов его портретом, виденном мною на последней выставке. Наконец, чтобы выйти из этого положения, становившегося нелепым, отчего я могла не выдержать и засмеяться, что стало бы скандалом, я, демонстрируя волнение, хотя сохраняла ледяное спокойствие, произнесла:

– Да простит мне ваше величество волнение, вполне понятное, когда находишься в присутствии своего государя…

Я сказала это как жена французского подданного и собиралась добавить: «Тем более такого монарха, как его величество Людовик XVIII», но когда увидела, что его лицо остается по-прежнему равнодушным, сократила мой комплимент. Людовик продолжал смотреть на меня, не произнося ни единого слова; он выглядел словно окаменевшим, хотя я вовсе не была горгоной Медузой… Наконец я твердым голосом произнесла, что пришла просить его августейшей милости для господина де Шуазёля. Тогда Людовик XVIII потянулся за бумагой, которую я держала в руке. Я собиралась снять перчатку, чтобы подать ее ему, но он остановил меня, резким тоном сказав: «Нет, нет!» Взял прошение, прочитал от начала до конца и с важностью произнес:

– Я посмотрю, мадам.

Снова молчание, которое я нарушила, поступив против всех правил этикета:

– Ваше величество повелевает мне удалиться?

Людовик XVIII отпустил меня кивком, издав какое-то бурчание, мне не понятное; я поднялась, выполнила, пятясь, положенные три реверанса и улетела, более легкая, чем птичка. Мне действительно казалось, что крылья унесли меня с этой аудиенции, словно вместо «Я посмотрю, мадам» король сказал мне «Все будет сделано так, как вы просите». О господи, думала я, садясь в карету, как жаль, что не смогу рассказать подробности этой аудиенции у Людовика XVIII императору Александру. Вот бы посмеялся от души этот северный варвар, этот царь скифов, как любил в то время весьма дерзко называть российского императора в своих пошлых политических брошюрках господин Биньон.

В то время у меня появился шанс преломить копье за Александра, выступив против только что вышедшего произведения, в котором об императоре говорилось без почтения и вопреки истине. Речь идет о злобной поэме под названием «Мои воспоминания, или Французские пленные». Автор ее уверял, будто император Александр преследовал в 1812 году французских пленных и даже поляков, дававших тем приют в своих домах. Вот что я написала в «Журналь де деба»[74]:

«Любопытство побудило меня пролистать „Старые воспоминания еще молодого солдата”. Как полька, я могу лишь выразить благодарность автору за чувство признательности, испытываемое им по отношению к моим соотечественникам; но как свидетель событий катастрофической кампании 1812 года, не могу без возмущения читать столь же абсурдную, сколь и отвратительную клевету в адрес монарха, который из всех своих славных титулов особенно гордился званием друга человечества и который в эпоху, о которой идет речь, часто рискуя собственной жизнью, столь драгоценной для Европы, оказывал самую щедрую помощь несчастным жертвам честолюбия.

Совершенной ложью является то, что подвергались преследованиям поляки, дававшие под своим кровом приют французским пленным.

Прошу Вас, господин редактор, соблаговолите поместить в вашей уважаемой газете эту статью, в которой я хотела лишь восстановить истину».