Письмо автора императору. – Ответ Александра. – Приезд автора в Париж. – Представление ко двору Людовика XVIII. – Возвращение в Варшаву. – Визит императора Александра, встревоженного по поводу Франции. – Сожаления Александра о смерти герцога Беррийского. – Брак великого князя с Жанеттой Грудзинской. – Большой парад в Повонском. – Характер великого князя. – Доброта императора
Когда после свадьбы я жила в Вильне, увешанный медалями еврей, посланец императора, пришел сказать мне, что его величество поручил ему передать мне свои поздравления и доставить ответное письмо от меня. Я написала его величеству, но не сохранила копии моего письма. Еврей добросовестно передал мне милый ответ, который я привожу здесь.
«Мадам, я бесконечно счастлив, что могу в письме передать мою самую искреннюю благодарность Вам за Ваше очаровательное письмо, только что полученное мною и доставившее живейшее удовольствие. Также хочу присоединить мои пожелания счастья по случаю Вашего бракосочетания. Осмеливаюсь повторить их здесь вместе с пожеланиями благополучного путешествия, которое Вы намерены предпринять. Пусть божественное Провидение направляет Ваши шаги и защищает Вас в любых обстоятельствах. Прошу Вас сохранить для меня место в Ваших воспоминаниях, оценив мои усилия достичь этого, и принять уверения в почтительной привязанности, которую я к Вам питаю.
Александр».
Почерк, очень красивый, походил на мой. Это письмо было показано Людовику XVIII еще до моего представления к его двору, и, полагаю, оно доставило мне милость – три-четыре ничего не значащих слова, которые, однако, высоко оценили представлявшие меня дамы – графиня де Шуазель, ныне принцесса де Полиньяк, и графиня де Шуазель, урожденная д'Эгуа, португалка по происхождению. При дворе отметили, что три дамы де Шуазель были иностранками и что я, будучи высокой, рядом с моими родственницами небольшого роста выглядела как великая жрица рядом с детишками из хора. Так вот, мои родственницы уверяли, что король произнес в мой адрес целую речь.
Будучи в Париже и прослышав о списке кандидатов на пост посла в Петербурге, выбор которого зависел от императора Александра, я стала донимать господина де Шуазёля, чтобы он добился внесения своего имени в этот список. Лишенный честолюбия и, кроме того, опасающийся еще более расстроить свое состояние неизбежными представительскими расходами, господин де Шуазель отказался удовлетворить мою просьбу. Тогда я взяла на себя смелость написать напрямую императору, рассказав ему, каким счастьем для меня было бы видеть его при петербургском дворе. Но моя просьба запоздала. Когда в следующем году я вновь встретилась с его величеством в Варшаве, он оказал мне честь, сообщив, что, когда мое письмо пришло к нему, он уже остановил выбор на господине де Ла Ферронэ, с которым был знаком и о котором отзывался с похвалой, зная, что это назначение будет приятно королю, который оказался так добр, что согласился на него.
Как и всегда, в приезд его величества было много балов. На один из них я приехала так поздно, что император, не заметив меня (он, по своему обыкновению, удалился в одиннадцать часов), на следующий день прислал слугу узнать, не занемогла ли я, и сообщить, что в течение утра приедет справиться о моем здоровье. Мы с матерью приняли его величество в великолепном салоне моей матери, у которой я тогда жила. Разговор шел в основном о политике. Император, как мне показалось, был сильно обеспокоен тем, что называл демагогическим духом, царившим во Франции, которую он считал постоянным очагом революций. «Чего не хватает французам? – спрашивал он меня. – Прекрасная страна, благоприятный климат, все преимущества неба и земли, и столько свободы, сколько может пожелать разумный человек» и т. д. Он оплакивал трагическую гибель герцога Беррийского, чей характер, по его словам, изменился и сулил в будущем гарантии счастья для Франции. Но герцог Беррийский был очень далек от трона[71].
Именно в Варшаве было получено известие о рождении герцога Бордосского, ребенка, названного Богомданным, на которого смотрели как на залог мира для Франции и спокойствия для Европы. Этого августейшего ребенка ждала та же судьба, что и его кузена, короля Римского: жить и умереть в изгнании, вдали от трона и родной страны.
Во время одного из следующих своих визитов император рассказал о браке своего брата Константина с Жанеттой Грудзинской и обо всех трудностях, с которыми тот столкнулся, чтобы заключить этот союз, из-за первого брака великого князя с принцессой Кобургской (умершей в Швейцарии в 1860 году). «Но мой брат счастлив, и у него все благополучно. Мне не нравилась его прежняя любовь». Он стал хвалить характер княгини Лович[72]. «Она немного грустила сразу после изменения своего статуса», – сказал его величество. Причиной грусти стало пребывание в Варшаве Жозефины, к которой великий князь сохранил некоторую привязанность как к матери его сына, и извинялся за это весьма странным образом, когда говорил моей тетушке: «Что вы хотите? Когда долго держишь собаку, то привязываешься к ней». Очень лестное сравнение для очаровательной Жозефины, которая, сильно разбогатев от щедрот великого князя, умела дать ему отпор и во время их частых ссор заявляла: «Ну и ладно, я уеду, вернусь во Францию, я еще достаточно молода и богата, чтобы выйти замуж за какого-нибудь пэра Франции, среди них достаточно голодранцев!»
В первое время романа Константина и Жанетты, длившегося много лет, так что Жанетта была уже не первой молодости, когда вышла замуж за великого князя, к тому же она никогда не отличалась красотой – маленького роста, пухленькая, белокурая и бледная; ее сестры были намного красивее, – Жозефина осведомлялась, сопровождал ли его во время визитов, разрешаемых матерью Жанетты, его камердинер. Великий князь всегда был затянут в мундир так, что чуть не задыхался в нем. Надо полагать, именно это объясняет его голос, всегда сиплый.
«Так вот! – говорила Жозефина. – Если он без лакея, значит, она ему не любовница».
Однако шепотом передавали слух: великий князь хочет купить Гаренну, чтобы поселить там Жанетту. Но этого не произошло.
Помню, однажды я присутствовала на великолепном параде, которым командовал император. Я была там с теткой и княгиней Сапега в запряженном шестеркой великолепных английских лошадей элегантном экипаже, как всегда, очаровательной графини Замойской, которую и в сорок лет принимали за девушку на выданье. Сзади следовал какой-то фиакр. И вдруг мы услышали донесшийся из него жалобный голос:
– Дорогая пани Замойская, будьте добры взять меня к себе.
Это была Жанетта, бедно одетая, в накидке из черной тафты. И это будущая супруга великого князя, будущая княгиня Лович! По своей неизменной доброте госпожа Замойская не решилась отказать, и, немного поморщившись, мы, обе в элегантных туалетах, потеснились, освобождая ей место.
В другой раз я встретила Жанетту с ее матерью в Позене. Принцесса Луиза хотела организовать контрданс, но не хватало танцоров, и я встала в пару с Жанеттой, которая танцевала превосходно. Незадолго до того, по протекции великого князя, она получила фрейлинский шифр, который при Александре I совсем обесценился, а она униженно сказала мне:
– Я даже не надеялась стать вашей товаркой.
Она вполне оправдала высказывание госпожи де Ментенон: «Нет ничего более ловкого, чем безупречное поведение».
Однажды великому князю (уж не знаю, с камердинером он был или без) пришло в голову войти в спальню Жанетты, но та решительно встала перед дверью и сказала:
– Ваше высочество, вы перешагнете этот порог, только войдя в церковную дверь.
И пришлось Константину идти тем путем и жениться на дочери бедного провинциального дворянина, как было записано по приказу Константина в брачном договоре.
Великий князь повел себя очень благородно по отношению к тестю: оказывал ему в Варшаве почести, сажая его с дочерью в коляску на заднее место и располагаясь впереди, как простой смертный. Поляки были польщены и многого ждали от этого брака, но ничего не произошло; княгиня говорила своим подругам юности:
– Я буду стараться сделать его высочество таким счастливым, чтобы поляки это почувствовали.
Грубый с красавицей принцессой Кобургской, которая не смогла больше выносить неслыханных причуд своего августейшего супруга, Константин выполнял любые прихоти княгини Лович, сам бегал на кухню заказывать ее любимый сорт мороженого или приказывал слугам приготовить по ее просьбе ванну. В Варшаве говорили, что всего однажды княгиня убежала из дворца по неизвестной причине; возможно, Константин ударил ее во время одного из своих приступов бешеной ярости; но он побежал за ней, догнал ее карету и упал перед ней на колени, крича: «Прости! Прости!», что слышал кучер. Своими жалобами княгиня Лович добилась от императора высылки Жозефины. Та уехала во всеоружии и с багажом (на почтовых станциях в течение двух недель ее ожидали тридцать лошадей) на поиски пэра Франции, «голодранца», по ее выражению, который бы на ней женился. Надеюсь, она такового не встретила.
Великий князь чувствовал себя счастливым и вознагражденным за свою так называемую службу, заключавшуюся в том, что он сотней тысяч способов мучил польскую армию, в то время как император Александр осыпал знаками отличия и великолепными подарками его жену. Он пожаловал ей княжеский титул и владение Лович, оценивавшееся в сто тысяч франков ренты; потом, на именины Константина, наградил ее орденом Святой Екатерины и велел явиться с орденскими знаками к великому князю; на именины самой княгини он подарил ей роскошное жемчужное ожерелье. Александр полагал, что не сможет в достаточной мере заплатить Константину за его отказ от прав на престол, а ведь разница в возрасте между ними была всего два года; так что шансы на продолжительность жизни у обоих братьев были равными. И вот, посреди всех этих деликатных знаков внимания, всех этих почестей, для которых Жанетта не была рождена, ее постоянно видели печальной. Она скучала в своей славе, это надо было видеть! Она любила танцевать, но никто ее не приглашал, а кроме того, надо было уходить с бала в одиннадцать часов, вместе с великим князем. Однажды я была у моей матери, когда она, с обычным скорбным видом, пришла с ней проститься. Госпожа Б***[73] мне жеманно сказала: «Моя бедная дочь скучает», и, обращаясь к генералу Станиславу Потоцкому: «Почему вы не приглашаете княгиню на танец?» – «Говоря по правде, – ответил генерал, – я не делаю этого, потому что не желаю завтра попасть под арест! Если его высочество желает, чтобы его жена танцевала, надо нас об этом предупредить».