Автор вновь встречает Александра в Варшаве на балу. – Визит императора. – Его восхищение польской армией. – Тетушка автора княгиня Радзивилл и ее сын князь Антоний, супруг ее королевского высочества принцессы Луизы Прусской. – Приглашение императора приехать в Петербург. – Ужин у господина Новосильцева. – Шутка императора и дискуссия с тетушкой автора. – Бал и вальс с англичанином. – Шутка императора. – Он вальсирует с автором. – Большой парад. – Прощальный визит Александра. – Его разговор с генералом Вальмоденом. – Нравоучения. – Любовница великого князя Константина, Жозефина

В следующем году я вновь увидела нашего дорогого императора в его королевстве, которым он так гордился, в его любимом королевстве. Я вернулась из Германии, с вод, с отцом, который согласился остановиться на три недели в Варшаве, но сохраняя инкогнито и не представляясь ко двору. Мне было грустно появляться в блестящем обществе без покровительства, доброжелательной поддержки отца или матери. Достигнутые успехи тогда приятны, когда видишь, что им радуются родители. А иначе кому я могла хотеть понравиться? На бал к наместнику меня отвезла тетушка, и она же представила императору, который пригласил меня на танец, сказал тысячу милых вещей, сжимая мою руку с робостью, которую я не понимаю по сей день и которая вызывала робость и у меня, поскольку я не находила слов для ответа на слова, использовавшиеся им для выражения удовольствия видеть меня вновь, его желания зайти ко мне, как прежде; также он просил дать ему смелости, поскольку со мной надо всегда быть очень серьезным. Никогда еще я не чувствовала себя такой глупой; однако просто сказала ему, что не стану делать тайны из радости, испытываемой мною от новой встречи с его величеством в Варшаве. Он с некоторым кокетством обратил мое внимание на то, что на нем польский мундир. Я ответила, что уже видела императора в нем.

– Где же?

– Из моего окна, на Саксонской площади, во время парада.

– Я внимательно смотрел, но вас нигде не видел.

Через день после этого, когда я заканчивала свой туалет, собираясь идти на обед к моей матери, – обедали тогда в два часа; я жила в том же доме, на первом этаже, в двух отвратительных комнатах, выходящих на черный ход, – я заметила запряженную четверкой лошадей карету его величества, въезжающую под арку ворот. «Господи, – воскликнула я, – как он несносен, этот император, который приезжает вот так, без предупреждения!» Он наносил в Варшаве и другие подобные визиты, заставая дам, удостоенных честью его посещения, за туалетом: одну в пани-льотках, другую только что вышедшей из ванной, третью в китайском домашнем халате или в пеньюаре и т. д. Его это очень забавляло.

Я надеялась, что его величество поднимется к моей матери, занимавшей прекрасные апартаменты. Он мне так сказал, чтобы убедить принять его, но нет – он зашел именно ко мне, и моя горничная едва успела убрать разбросанную по комнате одежду. Заметив мое смущение, его величество сказал:

– Мой слуга-поляк мне сказал, что вы живете именно здесь. А после мы пойдем к вашей матушке.

Но моя мать поспешила спуститься, и тогда я оказалась свидетельницей церемонии целования руки, хотя император со смехом говорил мне в Товянах, что моя мать никак не желала позволить ему поцеловать руку, хотя руки у нее красивые, «как у вас» добавил император. Его величество стал рассказывать моей матери о моем поведении в 1812 году (все та же история с шифром), «я и моя семья ее буквально обожаем». Затем он заговорил о польских войсках, которыми император восхищался, добавляя, однако, что это было очень сложно. Я не удержалась, чтобы не подхватить это слово в шутливом тоне. «Как, – сказал он мне, – вы считаете, что я не сложный и что я не умею гневаться?» В ответ я сказала, что это только притворство с его стороны. Тогда он с выражением детской хитрости на лице спросил: «А вам разве не рассказывали о страшном разносе, который я устроил в Вильне ее гарнизону?» Я ответила, что слышала об этом по возвращении из Товян и что очень сожалею, что не присутствовала при этой восхитительно разыгранной сцене. Он засмеялся и, повернувшись к моей матери, сказал:

– Мадемуазель насмехается надо мной.

– Это потому, сир, что вы ее избаловали, – с улыбкой ответила мать.

Вот эта история: император хотел отсрочить свой отъезд, что обещал мне, и, не зная, как убить время, приказал устроить утром парад на Ратушной площади. Поскольку никто этого не ожидал, солдаты не успели привести в порядок форму и начистить ружья; пострадал из-за этого бедняга генерал, который получил императорскую взбучку, но после парада император вызвал его в свой кабинет и заверил, что не забудет двадцати или тридцати лет его верной службы.

Мы сказали императору, что к нам на ужин собиралась прийти моя тетушка, которая наверняка раскричится, если застанет его у меня. Устраивать крик было обычным делом для моей тетки, о чем рассказывал в своих мемуарах принц де Линь, называя ее Армидовкой.

– Она не станет кричать, – сказал его величество, – поскольку сама приходила ко мне по потайной лестнице.

Будучи в замке у супруги гофмаршала, моя тетушка заметила императора, прогуливавшегося по террасе; она присоединилась к нему, и его величество пригласил ее в свои апартаменты.

В этот самый момент обе створки двери распахнулись, и в комнату, опираясь на руку своего сына, князя Антония Радзивилла, помпезно вошла тетушка, громко, о чем я предупреждала, воскликнув:

– Как! Раньше меня! Как вам понравится такое поведение? Да еще в таких отвратительных комнатах!

– Я пришел не затем, чтобы любоваться комнатами, – парировал его величество.

Князь Антоний хотел поцеловать руку его величества, который его сердечно обнял. Мой кузен передал его величеству привет от прусского короля.

Князь Антоний был женат на принцессе Прусского королевского дома Луизе, сестре принца Людвига, убитого в сражении при Иене, и не морганатическим браком, поскольку она носила имя Радзивиллов и называла мою мать тетушкой в письмах, которые писала ей, чтобы сообщить о рождении или браках своих детей.

Возвращаясь с вод, мы остановились на пару дней в Позене, где мой кузен был губернатором, и принцесса приняла нас с самым радушным гостеприимством: ее экипаж к нашим услугам, ужины, балы и так далее. Понятно, что это был брак по любви; мой кузен был очень красив и наделен многими талантами, он был настолько превосходным виолончелистом, что играл дуэтом с Ромбергом[68] и другими. Он рисовал прекрасные карандашные портреты и собирался нарисовать мой.

Позднее я встречалась с принцессой в Берлине; она еще носила траур по мужу. Я написала ей письмо, спрашивая, могу ли с ней увидеться, будучи в городе проездом, и отдала письмо местному слуге, чтобы он его доставил. Тот, держа мое письмо в руке и качая головой, наконец заявил: «Мадам, здесь так не принято. Вам следует написать письмо придворной даме, чтобы получить аудиенцию». Я улыбнулась и сказала ему: «Все равно, отнесите письмо, любезный». Этот слуга был крайне удивлен, принеся мне очень любезный ответ принцессы:

«Мадам!

Я признательна Вам за то, что, проезжая через Берлин, Вы не лишили меня удовольствия видеть Вас. Я сохраняю очень приятные воспоминания о тех приятных минутах, что Вы доставили мне во время Вашего пребывания в Позене. Я навсегда сохраню привязанность к родственникам моего мужа, и в первую очередь к Вам, мадам. Моя дочь тяжело больна, поэтому я прошу Вас прийти ко мне на ужин послезавтра. Я бы предпочла завтра, но сама еще не оправилась от последствий продолжительной болезни, почему не готова увидеть Вас раньше. Итак, я рассчитываю на радость принять вас послезавтра.

А пока примите заверения в глубочайшем к Вам уважении от любящей Вас кузины.

Луиза Прусская, княгиня Радзивилл».

Однажды мой отец, возвращаясь с вод, заболел в Дрездене, принцесса Луиза, находившаяся там же, узнав о его недомогании, сразу же послала к нему своих детей, тогда еще совсем маленьких, с их бонной-англичанкой.

В 1813 году граф Пржездецкий, кузен князя Антония Радзивилла, раненный в бою, получил во дворце принцессы гостеприимство и лечение. Его жена, повсюду его искавшая, приехала в Берлин. Господин Пржездецкий сидел у окна; он сразу узнал маленькую желтую карету и упряжку и стал кричать: «Это моя жена! Это она!» Окружающие решили, что он повредился рассудком; однако по его просьбе слуги побежали за желтой каретой, чтобы остановить ее. Госпожа Пржездецкая воссоединилась с мужем и тоже получила радушное и искреннее гостеприимство. Можно ли быть любезнее и добрее!

В тот раз я не видела ее старшую дочь Ванду; она болела. Бедняжка Ванда! В нее влюбился принц, сын прусского короля, и императрица Александра, желавшая счастья своему брату, договорилась с королем об их свадьбе при условии, что кто-то из членов королевской фамилии удочерит юную княжну. Неуместная гордыня моего кузена расстроила этот брак. Он сказал: «Почему моя дочь должна отрекаться от имени отца?» Если бы не это, моя кузина воссела бы на прусском троне. Юный принц утешился и в конце концов женился на принцессе Веймарской. Несчастная красавица Ванда умерла от чахотки.

Его величество принялся расхваливать мою уродливую комнату и придвигать стулья всем, даже моей маленькой собачке, сказав, что ей тоже хочется побыть в обществе. Император был в наипрекраснейшем расположении духа; мы говорили все разом и так же смеялись; это было похоже на семейное собрание или сборище сумасшедших. Разговор зашел о предстоящем бракосочетании великого князя Николая и принцессы Шарлотты Прусской, бюст которой я видела у принцессы Луизы в Позене и которая показалась мне очаровательной. Император расхваливал ее мягкий и добрый характер.

– Когда же вы приедете в Петербург? – спросил он мою тетушку. – Приезжайте вместе с племянницей; я дам вам, как и прежде, камешки для вашей Аркадии.

Эти камешки были обелисками, гранитными колоннами.

– О господи! – ответила тетушка. – Я бы с радостью поехала туда с племянницей, но меня не выпустят. Пришлите указ по всей форме.

– Хорошо, хорошо, – ответил его величество. – Я пришлю вам официальный приказ.

Тетушка заговорила об их встрече на террасе:

– Чтобы описать это, необходим Тассо. Император выглядел как Рено при лунном свете; почему я не была Армидой?

Император резко пресек комплименты с легким выражением нетерпения на лице и сказал ей:

– Оставьте поэзию, я никогда не читаю написанные в мой адрес стихи. Расскажите лучше о параде, как вы нашли моих солдат?

Княгиня высказала ему свое мнение и то, что Дикарь (так она называла великого князя Константина) на маневрах буквально сиял от радости и гордости. «Что ж, тогда не стоит из-за них сожалеть о вашей Гаренне [очень красивой вилле близ Варшавы]». Император сказал это с лукавым видом, легонько толкнув меня локтем, чтобы я посмотрела на княгиню, которая тут же закричала, что все равно зла из-за занятия военными только что купленного ею дома.

Император встал со словами: «Как бы ни была приятна компания, но уходить все равно придется» и что ему пора возвращаться в замок, где ждут его дети (офицеры) на ужин.

Мы проводили его величество до кареты и, глядя, как он в нее садится, тетушка опять завела свою любимую песню:

– Как он красив, он восхитителен, он уникален, он любезен.

А мы повторяли следом за ней.

Князь Антоний ужинал у моей матери, как и тетушка, которой это нравилось, потому что мой отец привез повара, следовавшего за ним повсюду, даже в Париж; она называла эти ужины Лукулловыми пирами, что не слишком радовало отца, не считавшего себя обязанным оказывать в Варшаве почести свояченице.

После ужина тетушке принесли билет от Новосильцева, императорского представителя в Варшаве, того самого, который, будучи осыпан императором всяческими милостями, сказал ему однажды, что было настоящей дерзостью:

– Сир, я весь в долгах, даже за фрак, что сейчас на мне.

– Очень жаль, – ответил император, поворачиваясь к нему спиной.

Господин Новосильцев приглашал княгиню к себе на следующий день на ужин с ангелом ангелов[69] и просил взять с собой племянницу, поскольку императору было бы приятно видеть ее и он умел ценить ее.

Моя мать и я сразу же догадались, из какого источника пришло это приглашение. Господин Новосильцев меня едва знал. Какая доброта и деликатность даже в косвенных знаках внимания! Я была по-настоящему смущена. Чем больше ко мне относятся как к взрослой, тем более маленькой я становлюсь, но в противном случае, о, как быстро я умею взрослеть! В Варшаве было, возможно, больше сотни женщин, таких же красивых, как я, более красивых, чем я, и уж, во всяком случае, более достойных всех этих знаков внимания нашего дорогого монарха. Что же до моего ума, я никогда не пыталась им блистать, ограничиваясь во время моих бесед с Александром тем, что слушала его слова, стараясь запомнить все до последнего, чтобы вписать в мой дневник; впрочем, я всегда робела и смущалась при этих коротких встречах, не умела быть любезной, я и сегодня еще спрашиваю себя, чем могла заслужить столь почетную и постоянную благосклонность.

Тетушка заехала за мной, чтобы отправиться на этот ужин. Я ехала с сильно бьющимся сердцем, потому что одевалась в большой спешке, и не знаю, сколько человек было вокруг меня; моя мать, пожелавшая присутствовать при моем туалете, ее горничная, моя, и все эти руки активно действовали; одна прикалывала шифр, другая поправляла кружева, третья надевала жемчужное ожерелье, а я среди всего этого задыхалась, красная от того, что меня тянули то в одну, то в другую сторону. На мне было лиловое газовое платье с вышивкой, украшенное лиловыми лентами и широкими кружевами, на голове гирлянда из виноградных гроздьев.

Мы приехали к господину Новосильцеву, который вышел встретить тетушку и поблагодарить ее за то, что привезла меня. Это был настоящий куртизан! Собрался кабинет министров в полном составе и многие сенаторы, но из дам присутствовали только супруга наместника, госпожа Соболевская, жена министра-резидента королевства в Петербурге, а также племянница господина Новосильцева. Я быстро познакомилась с ней и госпожой Соболевской, нас сблизило то, что мы все трое боялись. Госпожа Новосильцева сказала мне, что я не права, поскольку император назвал меня первой, когда ее дядюшка спросил его, можно ли пригласить дам.

Скоро объявили о прибытии его величества. Господин Новосильцев и его племянница направились навстречу императору, который сначала подошел к дамам в количестве четырех. Моя сестра мне позднее написала, что этот ужин всего с четырьмя дамами вызвал со стороны очень многих ревность ко мне.

Император спросил, присутствовала ли я на последнем параде, и предположил, что мне помешал это сделать Морфей. Он захотел узнать, знаю ли я окрестности Варшавы. Я ответила, что плохая погода помешала мне их объездить, но, в общем, я предпочитаю им окрестности Вильны. Он улыбнулся, поняв мою мысль, и присоединился к моему мнению.

Его величество посадили за столом между супругой наместника и госпожой Новосильцевой; мою тетушку возле великого князя, который стал утверждать, будто я не ответила на его приветствие, и сказал тетушке: «Передайте вашей племяннице, чтобы она не скупилась на реверансы». Тетушка передала мне эти слова через стол, и я, со смехом, сделала их три или четыре. Рядом со мной сидел генерал Ясир[70] и говорил глупости, от которых можно было умереть со смеху, заставлявшие пожимать плечами сэра Виллие, врача императора; затем полковник егерей (в тот вечер император был одет в этот мундир) принялся склонять по-польски глагол «любить», адресуясь ко мне, а генерал склонял его просто так. Ужин был отвратительным, все блюда холодными.

Выйдя из-за стола, все прошли в гостиную. Император беседовал с моей тетушкой возле камина; я, чуть подальше, с уважаемым генералом Зайончеком, наместником. Я услышала, что император зовет меня, и подошла.

– Попросите вашу тетю, чтобы она свозила вас осмотреть ее дома.

Я думала, что речь опять идет о Гаренне, но нет, о двух ее домах в городе, и император сказал, что тетушка патриотически преподнесла их в дар армии, за что в награду получит шинель и амазонку из мундирного сукна. Княгине эта шутка не особо понравилась (как и мне, честно говоря), но она не подала виду, поскольку хотела испросить у государя милость: она собиралась получить четыре версты из императорских владений, чтобы увеличить свое имение Аркадия, а император получил бы ренту в 150 франков.

Нет ничего забавнее того, как было решено это важное дело. Мы все смеялись, как сумасшедшие. Княгиня начала по-русски: «Скажи ему сделать, что Радзивиллова хочет», чтобы император приказал Новосильцеву выполнить все, что ему скажет госпожа Радзивилл. Я заметила, что нельзя попросить большего, употребив меньше слов.

– Вероятно, – согласился представитель императора, – потому что мне действительно придется делать все, о чем попросит княгиня, если его величество прикажет мне.

– Разве моя вина, – сказала княгиня, – если я не смогла завершить это дело с двумя примасами и Даву. Они все улетучились, но вы, сир, надеюсь, никуда не исчезнете.

Император заверил, что сделает все от него зависящее, чтобы не допустить этого, и надо было видеть, с каким серьезным видом император защищал свои интересы, утверждая, что на четырех верстах могла бы провести маневры вся польская армия. Я не помню, кто одержал верх в том деле.

Во время пребывания его величества в Варшаве было много балов, ужинов и парадов, в которых я должна была участвовать вопреки моей нелюбви к празднествам, и суета эта оставляла лишь пустоту в душе.

На одном из этих балов, когда я вальсировала с одним моим знакомым англичанином, господином Уэнвортом де Бомоном, император, танцевавший с красавицей Замойской, сказал, оказавшись рядом со мной, что это я научила господина Уэнворта танцевать в такт и что это настоящее чудо, потому что никогда еще ни один англичанин, с тех пор, как они появились на Земле, не вальсировал в такт. Поскольку затем его величество пригласил меня на несколько туров, я ему сказала, что это, вероятно, для проверки моих способностей. Его величество пообещал мне танцевать так же хорошо, как англичанин, и после двух туров спросил меня, как у него получилось. Я ответила, что господин Уэнворт будет очень доволен таким подражателем. А его величество заявил, что его заслуги в этом нет, так как я хорошая партнерша. В действительности же император прекрасно танцевал вальс, и говорили, что особенно ему нравилось танцевать с Замойской и со мной, потому что мы обе были высокого роста и стройные.

Когда я спросила его величество, понравился ли ему утренний парад, он ответил: «Да, а вы, вы получили от него удовольствие?» – «Сир, как полька, я бы получила удовольствие, но, как литвинка, испытывала чувства печали и зависти». Он сразу же понял мою мысль и, танцуя полонез, выразительно сжал мою руку и, приняв по-настоящему торжественный вид, сказал мне: «Не волнуйтесь, это дело решенное». И шепотом мне на ухо, потому что боялся быть услышанным идущими сзади, пообещал, что мы в Литве тоже получим свой корпус, организованный так же: «Вы получите и литовских губернаторов». А я стала уверять императора, что он найдет в Литве то же рвение и что литовцы ни в чем не уступят полякам. Меня терзает одна мысль, добавила я, что в Варшаве его величество могут любить больше, чем в Литве. Александр соблаговолил еще раз успокоить меня на сей счет, посоветовав мне не компрометировать его перед своими, как будто все мы, и поляки, и литовцы, были не его. Это различие наводило на некоторые мысли. Возможно, оно было невольным, не расчетливым, но проистекало из внутреннего убеждения и душевного настроя…

Перед тем как покинуть Варшаву, его величество попросил у меня дозволения попрощаться со мной. Накануне его отъезда, было уже два часа, и я более не рассчитывала на его визит, как вдруг раздался крик ямщика. Отец как раз был у меня и едва успел убежать и спрятаться за ширмой у моей Виктуар. Слуга зашел узнать, дома ли я, и тут же вошел его величество и споткнулся о порог. Вот была бы беда, если бы он упал. Думаю, я бы не простила себе этого всю оставшуюся жизнь; иногда достаточно и меньшего, чтобы навлечь на себя немилость монарха, хотя это была бы не моя вина. Почему он не направился в покои моей матери!

Войдя, Александр поблагодарил меня за мою доброту к нему и попросил смотреть на него, как на старого друга. Он спросил меня, была ли я на параде, который оказался так хорош, что присутствовавший на нем австрийский генерал Вальмоден не смог скрыть своего удивления при виде прекрасно выученных, да еще в столь короткий срок, войск. Император с очень гордым видом добавил: «Я бы не хотел нарушать доброго согласия между двумя нашими державами, но верю, что в случае необходимости они будут хорошо драться». Имея в перспективе Галицию, подумала я. Потом император сменил тему и спросил, нет ли у моих родных планов относительно моего замужества, что он разговаривал об этом с моей тетушкой, которая ответила ему, что я отвергаю все предложенные партии. «Вы имеете право быть разборчивой, – добавил он, – но неужели нет никого достаточно серьезного, кто подошел бы вам; мне бы хотелось видеть вас счастливой и устроенной так, как вы того заслуживаете».

Дорогой добрый государь! Он не знал, что именно его невинные и дружеские знаки внимания были интерпретированы во вред мне и лишили единственной партии, которая подошла бы моему сердцу, поскольку речь шла о сердечной привязанности.

Я ответила его величеству банальной глупостью, что сердцу не прикажешь. Еще я сказала ему то, что говорила отцу, который был этим тронут, поскольку по-прежнему любил императора: «Я жалею, что не родилась мужчиной, потому что тогда сформировала бы за свой счет полк для службы Вам».

– О, не говорите мне, что можете быть бесполезны, – сказал Александр. – Будучи женщиной, вы способны сделать очень многое, собственным примером, вашей мудростью.

С этого он перешел на темы морали, религии, силы утешения, даваемого ею в беде, о привлекательности добродетельных особ до такой степени, что, находясь возле них, словно дышишь атмосферой морали (он уверял, что где-то вычитал это изречение), тогда как в других, несмотря на всю их любезность, есть нечто отталкивающее, потому что душевная симпатия может возникнуть лишь на почве морали. Первая ошибка всегда влечет за собой вторую, и так человек устремляется в пропасть.

Я сильно удивилась, узнав, что эта проповедь была вдохновлена завтраком, на который великий князь пригласил свою любовницу, француженку, жену или вдову фельдъегеря, чтобы дать сыну, которого он имел от нее, титул графа Стрельнинского. Эта женщина втерлась в доверие к моей тетке и как-то во время утреннего визита сказала: «Если мое присутствие досаждает вам, княгиня, скажите просто: „Жозефина, убирайся отсюда”». И вот в один прекрасный день моя мать и я нашли княгиню несколько озабоченной. «От меня только что ушла Жозефина, – сказала она нам. – Она вырвала у меня обещание представить ее в лучших домах Варшавы, а я не осмелилась отказать из-за Дикаря» (так она называла великого князя даже в его присутствии).

Мы стали бурно возражать против этого, прекрасно зная, что дамы варшавского общества никогда не унизят своего достоинства ни для какого принца на свете. «Вы получите то, – сказала моя мать своей сестре, – что перед вами закроются все двери, и это еще не самое плохое; но ваша визитная карточка навсегда останется приколотой к визитной карточке любовницы великого князя».

Тетушка вняла нашим доводам. «Я напишу Жозефине, – сказала она, – что не могу нарушить привилегию супруги наместника, которой принадлежит право представить ее обществу». Вследствие этого Жозефина обратилась к супруге наместника, которая, будучи женщиной ловкой, ответила ей, пообещав справиться об этом у его императорского величества, который поблагодарил госпожу Зайончек и ответил, что никакой нужды в спешке нет.

Затем его величество заговорил со мной о поездке в Петербург. «В случае если ваша тетушка не поедет, могли бы вы уговорить вашу сестру составить вам компанию?» Я заметила, что у моей сестры дети. «И что с того? Неужели вы считаете Петербург проклятым местом для детей?»

Я не осмелилась назвать его величеству подлинную причину: моя сестра была небогата, а проживание в Петербурге требовало очень больших расходов. Тогда я взяла на себя смелость рекомендовать ему моего зятя. Его величество выразил сожаление тем, что посты губернаторов Вильны и Минска уже розданы; он предложил губернаторство в Гродно, но оно не могло подойти моему зятю.

Этот монарх был очарователен в интересе, проявляемом к просьбам, с которыми к нему обращались. В его отказах было столько сочувствия, что казалось, отказы даются ему мучительно.

Когда император встал, чтобы уйти, я попросила у него разрешения, чтобы моя мать к нам спустилась, но он пожелал сам подняться к ней. Слуга, полагая, что его величество уезжает, подогнал карету и открыл дверцу, а моя собачка запрыгнула внутрь; пришлось вытаскивать ее из кареты силой. Моя мать вышла навстречу его величеству, и он несколько мгновений беседовал с нею стоя. Я выразила желание получить перо из его польского плюмажа; он протянул мне свою шляпу, уже привычную к тому, что ее ощипывают варшавские дамы. Почему его не осенила счастливая мысль, вместо того, чтобы отречься, оставить империю своему брату Николаю, а себе оставить королевство Польское, поскольку он так любил поляков и особенно Варшаву! Возможно, он был бы жив до сих пор! Скольких революций, скольких несчастий удалось бы избежать!