Александр в Варшаве. – Провозглашение Польского королевства. – Речь. – Возвращение Александра в Вильну. – Представление знати ко двору. – Все забыто. – Визит императора к автору. – По-прежнему красив и молод. – Бал и иллюминация. – Гонка автора в Товяны. – Приезд Александра. – Восхищение Александра Англией. – Император прощает, но не забывает. – Печаль автора

Наконец и мы испытали радость вновь увидеть нашего доброго государя; произошло это в декабре 1814 года.

Едва я приехала ночью, как адъютант явился объявить мне, что его величество прибудет повидать меня в час пополудни. Мне пришлось известить сестру, жившую в том же доме, чтобы та была готова; моя компаньонка уехала в Подолию.

Представление мужчин состоялось рано утром в замке. Император был немногословен:

– У меня есть основания сердиться на многих присутствующих здесь, но я хочу предать все забвению.

Увидев моего отца, император сказал ему:

– А, это вы, граф! Прошлое совершенно забыто.

Но по его интонации, по его строгому виду можно было понять, что простить не означает забыть. Отец почувствовал это так хорошо, что не осмелился прийти ко мне в то время, когда я принимала его величество. Обычно отмечают, что император, не выказывая гордыни, был все-таки в чем-то более торжественен, нежели обыкновенно; моя сестра приписала это тому, что рядом с его величеством находилась я, чем-то вызвавшая его недовольство. Лично я ничего такого не заметила. Император был по-прежнему красив, более чем когда бы то ни было, цвел юностью и свежестью. Мой брат, которому было на десять лет меньше, сказал: «Да он выглядит моложе меня».

Император заговорил со мной о моей матери, с которой познакомился у ее сестры, княгини Радзивилл, о Варшаве, которой он, казалось, был очарован, как новой возлюбленной; о Вилланове, хранящем память о великом короле Яне Собеском; слово «королевство» не сходило у его с языка; однако, со своей обычной неизменной добротой, заметил, что Варшава, очевидно, блистала во время празднеств, когда в ней собрался цвет знати, но было легко предположить, что королевство сильно пострадало и требовало больших забот и отеческого опытного управления.

Я спросила императора, правда ли, что Лондон понравился его величеству больше, чем Париж.

– Да, – ответил он мне, – я нашел Париж грязным, как в моральном, так и в физическом отношении[65].

Затем он рассуждал о французах вообще, упрекая их за легкомыслие, жадность и тому подобное.

Я не удержалась, чтобы не сказать:

– Однако, сир, я нахожу у французов одно достоинство: они сумели оценить доброту вашего величества по отношению к ним.

Александр густо покраснел и опустил голову.

– Признаюсь вам, мадемуазель, что я лишь исполнял свой долг. Австрийцы и пруссаки хотели воспользоваться правом на репрессии, но мне это право всегда казалось ужасным, и мстить следует лишь тем, что творишь добро.

В тот же день дворянством был дан бал в особой зале, довольно низкой, плохо украшенной, напоминавшей ресторанчик. Я сказала об этом императору, которого это рассмешило. Он протанцевал вальс со мной, кадриль с госпожой Абрамович, а потом официальные полонезы.

Мой отец, зная, что император должен сделать остановку в Товянах, задумал отправиться туда вместе со мной и моими братьями, а дамы Морикони, которых я посвятила в этот план, пришли в такой восторг, что пообещали нам устроить смену лошадей на дороге. Но, видя холодное отношение его величества к себе, отец счел более пристойным не выступать в первый ряд. Он решил, что я совершу это маленькое путешествие с моей тетушкой, графиней Косаковской, и мужем моей сестры, графом Гюнтером.

Танцуя полонез с князем Волконским, я рассказала ему о нашем плане как о сорвавшемся, поскольку его величество должен был выехать очень рано утром.

– Нет, – сказал мне князь, – не отказывайтесь от него, а я постараюсь задержать отъезд.

Император, наблюдавший за нами, услышал несколько слов и спросил, о чем идет речь. «Об одном маленьком заговоре совместно с князем», – ответила я. Это разбудило его любопытство. Александр пригласил меня на следующий полонез, и мне пришлось ему признаться в том, что мы, вместе с товянскими дамами, приготовили сюрприз.

Он, казалось, остался этим доволен и пообещал задержать свой отъезд, наговорив мне тысячу любезностей, которые я не могу здесь повторить из-за их преувеличенности. Наконец мне осталось лишь уйти с бала, закутаться в хорошие меха, сесть в удобную карету. Но человек предполагает, а Бог располагает. Наша карета сломалась, по счастью, неподалеку от имения моей тетушки, и ее арендатор одолжил нам свою бричку, в которую мы набились довольно комично и с большими неприятностями для наших вечерних туалетов. На мне было бархатное зеленое пальто, шляпа в тон, поверх всего этого накидка. Самым забавным было то, что на последней станции перед Товянами нас почему-то упрямо принимали за императора, и дозорные, расставленные, чтобы предупредить о его приезде, неслись впереди нас галопом, несмотря на наш смех и крики. Между тем было не настолько темно, чтобы не отличить плохонькую бричку от императорского экипажа, и, отметьте, что император ездил в санях, и было бы странно, если зимой он поехал бы в летнем экипаже по снегу, хотя на санях было бы удобнее. Наконец, все еще смеясь, мы примчались к парадному входу, откуда все общество бросилось встречать императора… К нам едва не повернулись спиной из-за разочарования.

Мы только успели переодеться, как приехал император, весьма удивленный тем, что мы уже на месте, несмотря на несчастный случай, о котором мы ему рассказали. Еще он удивлялся, что цвет наших лиц не пострадал от зимних ветров. «А мое лицо, – сказал он, – горит огнем». Император не нашел в усадьбе старого графа – тот умер. Мадемуазель Доротею Морикони заменила ее сестра, графиня Фелиция Плятер, очаровательная особа. Графиня Грабовская, племянница графини Морикони, вышедшая замуж за князя Константина Радзивилла, отсутствовала. Император, как и раньше, беседовал с дамами. Мне никак не удавалось улучить момент, чтобы представить ему мужа моей сестры, который держался в стороне, вместе с другими мужчинами.

Александр долго и с подлинной симпатией рассуждал об Англии, красоте ее детей, красоте парков, в которых искусство заключалось в том, чтобы показать природу, о мудрости конституционных учреждений, заставляющих уважать индивидуальность каждого гражданина. Мне кажется, именно после возвращения из поездки в Англию, хотя его величество принимали там менее восторженно, чем прусского героя Блюхера, которого заваливали подарками, провозглашали тосты, в которых он принимал активное участие, крича на каждом банкете: «Der teufel Napoleon!»[66]; народ впрягался в его карету, прекрасные англичанки рвали друг у друга куски его мундира, как позднее они будут бороться за пуговицы от пальто Меншикова[67], император в разговоре с госпожой де Сталь о представительном правлении в Англии пожаловался на невозможность пока ввести таковое в его империи, в ответ на остроумную реплику госпожи де Сталь: «Сир, ваш характер – лучшая из конституций» – сказал: «В любом случае я всего лишь счастливая случайность».

Затем подали ужин; наконец все отправились спать, и те, кто мог, спали; тетушка же и я принимали всех находившихся в усадьбе дам и вынуждены были выслушивать их рассказы о Вильне и бале, что стоило нам двух бессонных ночей подряд. А утром следовало встать рано, чтобы присутствовать при отъезде его величества. Я очень устала и была вынуждена выпить несколько капель вина, чтобы набраться сил. Так что я не была вынослива, словно солдат, как утверждал император. Когда я спросила, не будет ли у него распоряжений относительно Вильны, он повернулся к присутствующим дамам, приглашая их в свидетели:

– Я не хочу раздавать поручений для Петербурга, – сказал он, – а она просит их у меня для Вильны.

Эти слова причинили мне боль, описать которую я не могу. Меня и так уже терзали мысли о том, что я не смогла поговорить с ним об отце и братьях. И что бы я могла сказать? Прежде чем стать подданными российского правительства, отец и его сыновья были поляками, но вместе с тем они изменили клятве верности, данной императору Александру. Этот государь обладал великодушным характером; он прощал, но не забывал. Воспоминания о прежнем его добром отношении к отцу и нынешняя холодность к нему; слово, которое я хотела спровоцировать, так и не было сказано… недовольство мужа сестры, который не был представлен его величеству при утреннем выходе; наконец, мысль об упреках, которые мне предстояло выслушать в Вильне по поводу моего молчания, соединились с моей нервозностью, и все вместе это меня потрясло. Я почувствовала, что сейчас взорвусь, и, увидев открытую дверь в столовую, бросилась туда, чтобы вытереть глаза и немного прийти в себя, когда император, заметивший необычное выражение моего лица, вошел следом за мной, чтобы спросить, что со мной…

Это был прекрасный случай откровенно объясниться с его величеством, который, думаю, не был бы оскорблен моими словами, но у меня не хватило смелости. У меня странный характер: большая моральная энергия и непреодолимая робость, которая столько раз вредила мне в различных обстоятельствах на протяжении жизни. В качестве хозяйки дома ко мне пришла графиня. Я списала свое недомогание на усталость от бессонницы и поездки. Император, вернувшись в гостиную, был очень добр добавить, что мне стало плохо от духоты в помещении и что он сам, отправляясь спать, приказал открыть окна в своей спальне.

Но мой нервный припадок не прекращался. У меня сильно участилось сердцебиение, к глазам подступили слезы. Я увлекла добрую госпожу Фелицию в бильярдную, и мы сели в оконной нише. Моя подруга повторяла мне:

– Ради бога, возьмите себя в руки! Вы потеряете репутацию, вы не найдете себе мужа.

Эта идея о муже показалась мне такой нелепой в данный момент, что я громко расхохоталась, а госпожа Фелиция уже не знала, как меня успокоить.

Император, уже в дорожном платье поверх мундира, пришел к нам и спросил, подвержена ли я этому.

Я ответила, что у меня часто бывают нервные припадки; госпожа Плятер, со своей стороны, это подтвердила. У императора был задумчивый вид, а его лицо выражало сомнение и удивление. Что же касается меня, когда припадок прошел, я была расстроена из-за него, я боялась, что выставила себя на посмешище в глазах его величества, и одно из двух: или он подумает, что я разыграла эту сцену, чтобы заинтересовать его, или что я без ума от него, и в обоих случаях он мог лишь посмеяться, что было очень приятно! Что же касается остальных присутствующих, подобных хору в опере, меня мало заботило их мнение. Никто не знал, насколько мое здоровье пошатнулось от ужасных сцен и картин 1812 года и как сильно это чувствовалось до сих пор.

Прощаясь с нами, император в шутку назначил меня часовым при госпоже Морикони, чтобы помешать ей выйти из дому; но, садясь в сани, заметил нас на крыльце и крикнул: «Часовой не исполнил своего долга!» – «Сир, – со смехом ответила я, – моим запретом пренебрегли!» – и это все, что было сказано.

Остаток дня я была очень весела и говорлива. Добрая госпожа генеральша сказала мне: «Вот теперь вы благоразумны». – «Ах, дорогая приемная мама! – воскликнула я. – Что вы обо мне думаете?» С чего бы я стала оплакивать отъезд его величества, который счастливым триумфатором возвращался в Петербург, если не пролила ни слезинки, когда императору предстояло пережить тяготы войны. Ядро, сразившее Моро, находившегося рядом с ним, могло поразить и его.