Наполеон высаживается во Франции. – Измена Талейрана. – Великодушие Александра. – Новая война. – Ватерлоо. Александр покровительствует Франции

Словно гром среди ясного неба, во время Венского конгресса, как известно, прилетела неожиданная весть о высадке Наполеона во Франции. Одни были напуганы этой дерзостью, другие называли ее признаком безумия и говорили, что Наполеон будет повешен на первой же ветке. Германские государи говорили «Mein Gott»[61]. Император Александр проявил хладнокровие и сказал, что не присоединится к планам, в которых, в случае новой войны, прольется кровь его подданных. Подлинной причиной было то, что он обнаружил вероломство Талейрана и французского правительства, желавших вытеснить Россию из европейской политики.

В столь крайней ситуации, опасаясь потерять такого могущественного союзника, Талейран унизился и стал шелковым, и великодушие Александра взяло верх над изменой. Я не буду рассказывать ни о Ста днях, ни о сражении при Ватерлоо – это предмет истории. После невероятного напряжения своего гения Наполеон вынужден был покориться тому, что называл судьбой и что было волей того, кто сказал Океану: «Ты не пойдешь дальше!»

Я француженка лишь по браку; однако всякий раз, когда слышала, как произносится имя Ватерлоо, последний вздох наполеоновской славы, когда видела гравюры злосчастного сражения, с которых раздавался бы клич, достойный Античности: «Гвардия умирает, но не сдается!», – меня охватывало сильное волнение. Я не могу простить англичанам этой победы, которой Веллингтон обязан помощи пруссаков, как заметил благородному герцогу император Николай, большой почитатель Наполеона. Я находилась в Лондоне во время Всемирной выставки; в Оперном театре пришлось пробираться через плотную толпу, и я находила необыкновенное удовольствие, прокладывая себе путь, легонько стукать в спину тех, на ком был красный мундир, приговаривая: «Это за Ватерлоо!» Один из этих «вареных раков», молодой парень, белый и розовый, словно девушка, засмеялся, увидев, от кого получил шлепок. Это было более чем безумие, чем дурной вкус, и я сама об этом знаю, без чьих-то замечаний, но это была уже не я. Я считала себя одним из вернувшихся с Ватерлоо, одним из воскресших, желавших отомстить за оскорбление, нанесенное его нации, ее до тех пор непобедимому герою, слепой и непостоянной фортуной. Если бы это было возможно, я бы отшлепала всю британскую публику, исключая очаровательных леди и мисс с тонкой талией, разлетающимися локонами и кожей цвета сливок. Когда я рассказала о своих подвигах сыну, который ничего не заметил, он был раздражен.

Вот еще одна патриотическая история, связанная с Ватерлоо. Английский герой, герцог Веллингтон, попросил госпожу Жакото, знаменитую художницу по фарфору, сделать его портрет, но какой мундир надеть для позирования? «Конечно же, красный», – сказала госпожа Жакото. В одно прекрасное утро герцог (он всегда ездил верхом) приезжает к ней, просит комнату, чтобы переодеться, и скоро выходит, красный, как хорошо отваренный омар. Госпожа Жакото садится за свой мольберт, поднимает глаза на свою модель и замечает на перевязи злополучное слово «Ватерлоо», вышитое золотом. И она делает выбор.

– Да простит меня ваша светлость, – говорит она, – но красный слишком давит на портрете. Я бы предпочла синий мундир.

Веллингтон понял, улыбнулся и пошел переодеться.

Я удовлетворена посещением гробницы Наполеона королевой Викторией. Честь и слава Наполеону III! Принц Жером[62] также проявил благородство, отказавшись прийти приветствовать английскую королеву!

И еще о Ватерлоо и ее герое: очень острое словцо императора Николая. Герцог Веллингтон получил от своего правительства поручение поздравить Николая с восшествием на трон. Благородный герцог всегда проявлял больше сообразительности на поле битвы, чем в салонах. Беседуя с императрицей Александрой, он сказал ей:

– Ваше величество, должно быть, чувствовали сильное смятение в момент мятежа в Петербурге?

Императрица сделала вид, что не поняла Веллингтона, и это, вероятно, было лучшее, что можно было сделать. Но отважный воин вернулся к теме и повторил свой неуместный вопрос. Николай, находившийся неподалеку, услышал, в два шага оказался подле Веллингтона и ответил:

– Да, господин герцог, очень сильное смятение, по меньшей мере, такое же, какое ваша светлость испытывали при Ватерлоо до подхода Блюхера.

После столь продолжительного отсутствия, завоеванной великой славы, проявления умеренности и великодушия в отношении французов, коих он защищал от союзных монархов, опираясь на превосходящую мощь своей державы, ибо речь шла не больше и не меньше как о том, чтобы разорвать Францию на куски, – Англия хотела забрать Нормандию и Бретань, Пруссия – департаменты Нор и Рейн; Австрия напоминала о своих давних правах на Бургундию, Лотарингию и Франш-Конте; а Людовику XVIII оставался от его королевства жалкий огрызок. Так вот, когда Александр бросил на весы свой могучий меч и заявил, что употребит его для спасения Франции от козней ее врагов, дабы Франция оставалась великой и сильной, он возвращался в свою империю через Варшаву.

Удовлетворенный благополучным для счастья Европы исходом памятной кампании 1815 года и обретением в награду за его труды продолжительного и прочного мира, Александр намеревался отдохнуть от тягот войны и забот политики, даря людям счастье. В Варшаве его ожидали для коронации; он направлялся туда, отпраздновав в Берлине помолвку своего августейшего брата великого князя Николая со старшей дочерью прусского короля, укрепив тем самым свой союз с этой державой двойными узами крови и политики.

Император Александр прибыл в Варшаву 26 октября 1815 года. Он въехал в нее верхом, в польском мундире и со знаками ордена Белого орла. Все улицы и все окна по пути следования его величества были украшены цветами, вензелями и драпировками. Различные депутации ожидали его величество возле триумфальной арки, на которой имелась следующая надпись: Hie ames dici pater atque princeps[63]. Император не пожелал принять поднесенные ему президентом муниципалитета ключи от города и ответил на речь этого магистрата: «Я не приму ключей, поскольку пришел сюда не завоевателем, но другом, желающим видеть всех вас счастливыми». Однако он принял поднесенные ему хлеб и соль, как наиболее полезный дар Провидения. Наконец поляки получили короля, отца. Вечером того памятного дня весь город был иллюминирован аллегорическими фигурами; бесчисленная толпа заполняла улицы, слышались радостные крики и многократно повторяемое с воодушевлением имя Александра. Император был тронут этими проявлениями привязанности и восторга, на которые он не рассчитывал, полагая, по скромности своей, что поляки предпочитают ему Наполеона.

Александр даровал полякам конституцию, частично основанную на Кодексе Наполеона, сенат, право собирать сеймы. Он назначил генерала Зайончека[64] на высший пост в королевстве – пост наместника – и лично сообщил ему о назначении. Старый солдат признался императору, что его состояние слишком ограниченно, чтобы принимать этот пост. «В моих глазах это дополнительное достоинство», – ответил император, даровав генералу (которому позднее он пожалует княжеский титул) доход в 200 тысяч польских флоринов.

Когда император и король принимал депутацию от департаментов и городов, воевода Малаховский, от имени своих соотечественников, выразил чувства любви, почитания и признательности, коими они полны по отношению к благородному победителю, давшему их Отечеству новую политическую жизнь. Он добавил, что в память об этом счастливом дне в каждом департаменте все жители сделали взносы, чтобы обеспечить судьбу одной семьи землепашцев, и что они приносят это его величеству на его усмотрение… Император ответил:

– Я с признательностью принимаю изъявленные вами ко мне чувства. Я знаю, что эта страна пережила большие бедствия, след коих необходимо изгладить. Чтобы немедленно дать ей облегчение, я приказал русским войскам уйти из нее. Занявшись судьбой землепашцев, вы сделали дело, наиболее приятное моему сердцу. Все, что вы предпримете в этом отношении, будет предметом моей живейшей заботы. Я всегда готов принимать любые прошения, приносимые мне, будь то от частных лиц или от департаментов. Я всегда буду учитывать ваши просьбы относительно людей этого звания и относиться к ним со всем вниманием. У меня никогда не будет иной цели, кроме процветания вашей страны и счастья ее жителей.

Пребывание императора в Варшаве было отмечено блестящими праздниками у генерала Красинского, графа-воеводы Потоцкого, принцессы Вюртембергской. Был также бал-маскарад, устроенный городом, в большом зрительном зале, где можно было видеть собрание самого изысканного вкуса, богатства, красоты и изящества. Моя мать, из-за слабого здоровья не принимавшая участия в этих празднествах, имела честь быть представленной его величеству у своей сестры, княгини Радзивилл, и поблагодарить императора за все его милости, оказанные ее семье. Император позволил моей матери сообщить в Вильну о его скором туда приезде; он соблаговолил говорить обо мне со своей обычной снисходительностью. Было известно, что император остановится в Вильне всего на один день и заночует в Товянах.

Мой отец задумал уехать сразу после бала, который должен был быть дан по приезде его величества, чтобы отправиться в Товяны со мной и многими другими особами. Он надеялся переговорить с императором о многочисленных злоупотреблениях, заведшихся в губернаторстве, и о том, как некоторые правительственные чиновники отвечают на полные умеренности и уравновешенности взгляды доброго императора. По Вильне ходили тревожные слухи, будто в Петербурге сложилась партия русских, недовольных тем интересом, какой император проявлял к полякам, и всем, что он делал для королевства. Сам император не строил на сей счет никаких иллюзий, поскольку в Варшаве просил поляков не компрометировать его в политических разговорах с русскими. Позднее, в Париже, я узнала от достойной доверия особы, что в 1815 году маршал Сульт перехватил очень важные бумаги, раскрывавшие зловещие замыслы. Маршал поспешил переслать эти бумаги Александру, который, поблагодарив, велел сказать, что опасность не так велика, как он думает. Трудно понять эту роковую беззаботность! Как император Александр, с отличавшей его мудростью, с редкой способностью проникать в суть вещей, побуждавшей его подавлять очаги революции в других европейских странах, не увидел огня, тлевшего в его собственной державе! Надо полагать, что сердце его взяло верх над разумом и отказывалось верить в столь чудовищную неблагодарность со стороны его подданных.

Я видела графа Михала Огинского (автора интересных мемуаров) по его возвращении в Варшаву, где он представился императору во главе литовской делегации, которая была превосходно принята. Император устроил ей торжественный прием в аудиенц-зале, стоя перед троном.

Господин Огинский рассказал нам, что в том месте своей речи, где он сравнивал быстроту побед его величества с полетом орла – сравнение несколько заезженное и не совсем справедливое, – император гордо выпрямился, но на глазах его выступили слезы, когда господин Огинский заговорил о благодарности литовцев. Как была восхитительна эта его ангельская чувствительность! Господин Огинский взял себе в качестве девиза слова: «Благодарность и доверие»; они подходили всем полякам. Однако оставалось еще много неверующих. Так мы называли тех, кто упрямо сомневался в добрых намерениях императора, потому что он не высказывал их прямо и открыто, подтверждая то, о чем упоминалось в различных его речах, адресованных им, поскольку не хотел быть скомпрометирован перед русскими.