Возвращение Александра. – Он отказывается от титула Благословенный. – Награда армии. – Разумные меры. – Конгрессы. – Попытка примирения между Александром и Елизаветой. – Госпожа Нарышкина. – Ее измены. – Щедрость Александра
После интересного путешествия в Англию, где тем не менее бульдоги оказали Блюхеру гораздо более теплый прием, чем союзным монархам, Александр возвратился в Россию через Голландию, где совершил паломничество к домику, некогда занимавшемуся в Саардаме Петром Великим. Если невероятная скромность побуждала Александра уклоняться от помпезных торжеств, устраивавшихся в столице по случаю его возвращения, он при этом не мог уклоняться от выражений любви и восхищения, бурно проявлявшихся всюду в его присутствии. Какой момент для материнского сердца, когда императрица Мария сжала в своих объятиях этого сына, столь достойного ее по своим добродетелям, столь достойного благодаря своей высокой мудрости титула умиротворителя Европы, наконец, этого государя, честь и славу России. Он один, благодаря своему характеру, в коем счастливо соединились твердость, мягкость и упорство, он один, ведомый верой в Бога, разрушил творения могущества и гения.
После неудачных попыток сопротивления европейские монархи покорились роковому обаянию того, на кого смотрели как на бич Господень. Александр верил в Бога и сказал им: «Он не является непобедимым, положимся на Провидение». Его слову поверили. И Александр увидел, как буквально осуществилось то, что он сказал мне однажды: «Посмотрим, что получается лучше: заставить себя бояться или заставить себя любить». Наполеона боялись, его предали, его покинули. Александра любили, и он завоевал восхищение и доверие союзных монархов, стал душой их совещаний до конца своей жизни. Синод, Государственный совет и Сенат отправили депутацию, чтобы предложить его величеству прозвание Благословенный, славный титул, который, однако, не мог не ранить скромности императора, поскольку означал, что все его крупные предприятия были отмечены печатью Провидения. Также ему хотели воздвигнуть монумент со следующей надписью: «Александру Благословенному, императору Всероссийскому, великодушному восстановителю европейских держав, благодарная Россия».
Александр милостиво принял депутацию и ответил указом, содержание которого было примерно таким: «Получив прошение от высших собраний империи, я почувствовал живейшее удовлетворение. Они предлагают мне именование тем более лестное, что все мои помыслы, все желания моей души стремятся призвать на мой народ благословение Всевышнего.
Но, принимая это прозвание, я нарушил бы собственные принципы, подав пример, столь противный чувствам умеренности и человечности, которые я стремлюсь внушить моим верным подданным. Воздвигнете мне памятник в ваших сердцах, какой воздвигнут вам в моем сердце. Да будет счастлива Россия и да пребудет с нею и со мною всегда благословение Божье».
Александр отдыхал от трудов войны, исправляя то зло, что она принесла в его империю. Он установил награды для дворян, кресты для духовенства, купцов, военных и т. д. Его величество списал во всей империи недоимки по податям, а также штрафам, начиная с 1813 года. Он распространил свое милосердие и на тех, кто дал себя завлечь на сторону неприятеля. Александр распорядился возместить затраты губерниям, которые авансировали деньги правительству. Так Александр вел дорогостоящие войны, не собирая чрезвычайных податей и не вводя новые налоги. Поэтому его лавры никогда не были орошены слезами подданных. Во всех предприятиях его сопровождали благословения бедняков. Пусть же его отеческая доброта всегда живет в сердцах преемников! Пусть они, как этот великий государь, почувствуют, что слава, этот пьянящий дым, хотя и одурманивает на мгновение, не может, однако, полностью удовлетворить сердце государя, и что одни лишь благосостояние и благословения их народов могут наполнить его сладкой, чистой, незамутненной радостью, как небесные дары, предвестниками и гарантами коих они являются.
Проезжая через Польшу на Венский конгресс, император заехал в принадлежащие Чарторыйским Пулавы, где собралось все их семейство: княгиня, два ее
сына, ее дочери – принцесса Вюртембергская и графиня Замойская, а также многие представители знати: моя тетушка княгиня Радзивилл со своим сыном, князем Антонием, графиня Розалия Ржевусская, генерал Красинский и, наконец, варшавская депутация, прибывшая выразить его величеству чувства признательности, почитания и доверия своих соотечественников. Александр ответил на их речь в лестных выражениях:
– Я надеюсь, что успех оправдает доверие вашего народа; счастье поляков будет мне наградой. Заверьте варшавян в том, что я забочусь о них, и, если откладываю приезд в их город, то исключительно затем, чтобы упрочить их счастье.
В момент отъезда княгиня Чарторыйская и все общество опередили императора на пароме через Вислу, не имея иной цели, кроме как подольше насладиться его обществом. Несмотря на прохладный вечер, император не пожелал надеть плащ в присутствии дам, которые, ободренные любезностями, адресовавшимися им, попросили дозволения вырвать несколько перьев из его султана. Александр, с тем самым видом соблазнителя, который никогда его не покидал, тотчас поспешил удовлетворить их просьбу.
Европейские монархи договорились либо встретиться в Вене лично, либо через посредство своих министров обсудить права и интересы народов. Поначалу возник вопрос о том месте, которое каждый должен получить. С характерной для него скромностью, Александр не только не стал требовать для себя первенства, на что имел право по своим титулам, но и, даже не желая наносить обид ничьему самолюбию, предложил принять простой алфавитный порядок, что сильно удаляло его от первого ряда. Мудрый политик на совещаниях конгресса, Александр оказывался обаятельным человеком в жизни на всех балах и роскошных празднествах, на которых появлялся и которые делали жизнь в Вене восхитительной. Много лет спустя я спросила у графа Сальмура, остроумного пьемонтца, как выглядел император Александр среди государей, собравшихся на конгресс. Он был, ответил мне господин де Сальмур, как герой-любовник в массовке монархов. Императрица Елизавета также находилась в Вене.
Императора Александра пытались помирить с его августейшей супругой, но увы! Самые щекотливые дипломатические дела уладить легче, чем дела сердечные. Александр был еще слишком молод, чтобы принуждать себя из чувства долга. Елизавета больше не могла внушать ему чувств, к тому же, говорят, в попытку сближения она внесла холодность страдавшего много лет раненого сердца. Связь императора с красавицей Нарышкиной прекратилась: его любовь и его снисходительность не смогли устоять перед изменами той, которую он столько раз прощал. Одна дама, стремившаяся завладеть сердцем Александра, однажды предала доверие госпожи Нарышкиной и сумела перехватить переписку подруги с ее любовником, каковую в качестве доказательства измены передала императору на бале-маскараде. Тот, глубоко потрясенный, сказал ей: «Вы оказали мне жестокую услугу, мадам». И простил, поскольку давно потерял голову из-за этой женщины, в чем он признавался герцогу Виченцскому.
Нарышкина носила хрустальный медальон с этими великодушными словами императора как талисман на случай повторения этой истории, но он не помог. Барон Оксфул, которого я недавно встретила на водах в Германии, вздыхая, рассказывал мне о своей любовной связи с госпожой Нарышкиной, о ее немилости у императора и тому подобном и сказал мне, что об этом говорится в мемуарах Коленкура. У Нарышкиной было две дочери от Александра; старшая умерла в детском возрасте; вторая, прекрасная, как ангел, так была похожа на императора, что, когда бедная императрица встречала ее в саду, она не могла удержаться, чтобы не поцеловать это дитя, представлявшее собой точный портрет ее обожаемого и неверного супруга. Бедная государыня, так нуждавшаяся в утешении в своем несчастье, имела лишь двух дочерей, скончавшихся в младенчестве.
Уверяют, что не было ничего забавнее ревности госпожи Нарышкиной к ее августейшему повелителю.
Несмотря на то что он был придворным, а возможно, именно потому, что был таковым, господин Нарышкин отказался признавать своим сыном мальчика, отцовство коего госпожа Нарышкина хотела приписать императору, от чего тот отказывался, и не без причины, но, из-за обычной слабости к женщине, которую он разлюбил и которую не мог уважать, в конце концов, убедил несговорчивого господина Нарышкина дать свое имя ребенку, о котором было известно, что он рожден не от его августейшего повелителя, и положить на имя этого ребенка значительную сумму в банк, каковой тот ныне и пользуется, равно как и громкой фамилией Нарышкин.
Госпожа Нарышкина была удалена из Петербурга с пенсией в 200 тысяч франков на содержание как себя, так и дочери Александра, которая была воспитана в Париже.
Мне не довелось ни разу встречаться с госпожой Нарышкиной, даже во время ее пребывания в Вильне после поездки на воды или куда-то еще на лечение в 1807 или 1808 году. Она тогда играла роль маркизы де Монтеспан[59] и пребывала на вершине своего фавора. Все представители власти были у ее ног. Генерал-почтмейстер ежедневно подолгу ожидал в ее прихожей, дабы вручить ей депеши, доставленные фельдъегерем из Петербурга, или забрать для отправки ее послания. Представители знатного дворянства ставили спектакли, чтобы развлечь ее, а она насмехалась над актерами, подарила шаль госпоже Беннигсен, совершившую пошлость и принявшую подарок. Все виленские дамы сочли себя обязанными подражать прическе а-ля Ван Дейк, какую носила госпожа Нарышкина, и даже ее манере держать полусогнутую руку на груди и наклонять голову как Венера Медичи. Жаль, что они не могли заимствовать ее красоту! У нее было замечательно красивое и правильное лицо ослепительной белизны; красоту она сохраняла до шестидесяти лет и никогда не пользовалась никакой косметикой, кроме клубничной воды, каковую ей доставляли в большом количестве в любое время года. Однако она старалась окружать себя исключительно уродливыми женщинами, чтобы они оттеняли ее красоту. Однажды Александр застал у ног своей любовницы очень красивого молодого человека, господина П***. Госпожа Нарышкина, проявив незаурядное присутствие духа, сказала императору: «Бедный П. просит у меня руки мадемуазель *** [самой некрасивой из всех ее компаньонок]; вам бы следовало, сир, по случаю этой свадьбы предоставить П*** пост консула в Мемеле».
Господин П*** не осмелился опровергнуть слова госпожи Нарышкиной, и император был рад даровать ему милость, о которой тот не просил. Позднее я встречалась с этой парой в Мемеле; супруга консула была несчастнейшим существом; муж ее на дух не выносил. У этой дамы я видела прекрасный портрет госпожи Нарышкиной в самом расцвете ее красоты.
Мне рассказывали, что после смерти Александра в его апартаментах, в потайной комнате, обнаружили портрет выходящей из ванны госпожи Нарышкиной, закутанной в тончайшую батистовую простыню, облегавшую каждую складочку ее тела, со скрещенными на груди руками, удерживающими простыню, с головой, покрытой пурпурной косынкой, в общем, восхитительно прекрасной. Хотела бы я знать, позировала ли она в этом костюме перед художником, как принцесса Полина Боргезе перед Кановой[60].
Однажды я едва не встретилась с госпожой Нарышкиной на Рейне, по которому мы обе спускались, каждая на своем судне, до Кёльна. Путешествовала она с пышностью бывшей императорской любовницы, по берегу перед ней скакал курьер. Случаю было угодно, чтобы в Кобленце мы остановились на ночлег в одной и той же гостинице, из которой открывался прекрасный вид на Рейн. Весь второй этаж был зарезервирован для госпожи Нарышкиной и ее свиты. Мой муж ни за что не желал занять третий этаж и привел мне тысячу доводов, которые я нашла очень неубедительными, вроде того, что это неприлично. Из-за этих событий мне пришлось ехать вглубь унылого города, в дурную гостиницу. Так я потеряла единственную возможность увидеть (чего я до крайности желала) красоту, внушившую Александру такую сильную страсть или, лучше сказать, такую большую слабость и которая не имела даже добродетели хранить ему верность. Любовница Людовика XIV была лучше ее. Наконец, я увидела бы очаровательную Софью, которую немедленно узнала бы. Это случилось в 1821 году.
Госпожа Нарышкина была милосердна и бескорыстна, имела доброе сердце. Один француз, профессор скульптуры, свой человек в ее доме, рассказал мне, что однажды навестил госпожу Нарышкину сразу после родов и нашел ее в слезах.
– Вообразите себе мое горе, – сказала ему она. – Весь двор и город будут наносить мне визиты, а мои кружева заложены в ломбарде!
Госпожа Нарышкина не осмелилась обратиться ни к мужу, ни к императору, и этот бедный профессор пришел ей на помощь. Правда, известно, что император оплачивал все долги госпожи Нарышкиной.