Наполеон на острове Эльба. – Шатобриан

Я записала в своем дневнике в 1814 году:

«Признаюсь, что несчастье Наполеона, великое, как и его судьба, внушает мне больше симпатий, чем в дни его благополучия внушали его самые блестящие успехи и ослепительная слава. Я ненавижу французов, оскорбляющих, как рассказывают, его, поверженного. Какая непостоянная и легкомысленная нация! Это афиняне наших дней. Пройдет немного времени, и они станут сожалеть о нем». (Эти слова оказались пророческими.)

Статую Наполеона сбросили с колонны на Вандомской площади, достойного пьедестала этому великому человеку, по поводу которого Александр произнес эти полные тонкого юмора слова: «Если б я поднялся так высоко, у меня закружилась бы голова».

Вследствие переменчивости людей и воли Провидения, возможно, в тот самый момент, когда его счастливый и скромный соперник рассматривал этот помпезный монумент, Наполеон подписывал акт, вырванный у него его сподвижниками, акт, который отнимал у него величие и верховную власть, – отречение в Фонтенбло. По-прежнему под влиянием своего великодушного характера Александр настоял перед своими союзниками на самых щедрых условиях для противника, которого он уважал в славе и несчастьях. Известно, какой интерес и уважение Александр проявил к императрице Жозефине, ее сыну Эжену и королеве Ортанс[56]. Это благородное поведение было осуждено Вальтером Скоттом, который так высказался в адрес Александра:

«Активный и важный член европейского сообщества, Александр не мог избавиться от той пышной сентиментальности, которая хороша на театральных подмостках, в сцене благотворительности. Отравленный воздух Парижа, лесть, нежданный успех, желание продемонстрировать свое великодушие увлекли Александра за пределы мудрости и осторожности».

Мы узнаём здесь чувство зависти, отличающее английский национальный дух, который не мог простить Александру его победы, ранившие гордыню Англии и ее веру в собственное превосходство. И потом, его благородный отказ стать тюремщиком Наполеона – это приговор бесчестному поведению английского правительства по отношению к проигравшему и слишком доверчивому врагу. Утверждать сегодня, что Наполеон никогда не был гением и что лишь обстоятельства вознесли его наверх! Александр никогда не сказал бы этого. Тот, кто из задних рядов армии возвысился до повелителя завоеванных народов, кто, как пел Беранже, «ногою попирал в пыли королевские короны», не был гением! А кто же был им? Уж конечно, не народы, не армии и не их командующие, которые позволяли себя бить и побеждать.

Я слышала, как генералам Наполеона приписывали победы, одержанные этим великим полководцем, – famosa spada al cui valore ogni vittoria era e certa[57]. Конечно, они, как и их вождь, были творцами своих побед, но Наполеон во всех военных операциях был головой, а они – умелыми руками. И между прочим, именно он научил их славному, но кровавому военному ремеслу. К Наполеону можно отнести эту простонародную поговорку: «Кто крепко целует, плохо обнимает». Каким грандиозным предприятием было ведение войны на двух противоположных концах Европы: в Испании и в России. Новый Колосс Родосский, Наполеон стоял над Европой, одной ногой в Мадриде, другой в Москве; Европа сопротивлялась… По бессмертному высказыванию Беранже, Шатобриан «засыпал цветами и бриллиантами ржавчину старого трона Бурбонов». Но он мог бы это делать, не кидая грязь в трон Наполеона. Я не решаюсь сказать: удар ослиным копытом умирающему льву, поскольку речь идет о ноге Шатобриана и ударе, нанесенном им Наполеону в его произведении «Бонапарт и Бурбоны», недостойном автора «Гения христианства». А потом он счел себя обиженным, кричал о неблагодарности, выставлял себя жертвой своей аффектированной скромности… Тем не менее при Бурбонах он стал пэром Франции, министром, послом, кавалером ордена Святого Духа, чего еще ему не хватало? Управлять Францией! Для ее блага, вне всякого сомнения.