Приезд императора Александра. – Визит графа Толстого. – Александр проводит вечер у автора. – Беседы. – Анекдоты. – Императорский кучер Илья. – Неизвестная левретка. – Бал у князя Кутузова. – Великий князь Константин танцует с автором

Наконец однажды утром меня при пробуждении приветствовали такими радостными словами:

«Этой ночью приехал император!»

– Ах, Ангел здесь! – воскликнула я со слезами. – Все мы спасены.

Утром ко мне был прислан граф Толстой, чтобы поблагодарить от имени его величества и сказать тысячу любезностей. Я попросила его донести до государя мою благодарность за столь восхитительную галантность. Лишь будучи уже на лестнице, граф вспомнил об одном поручении императора и быстро вернулся сказать мне, что его величество спрашивает, не затруднит ли меня, если сегодня он придет ко мне провести вечер.

Невозможно передать доброту и милость, проявленные императором ко мне в тот прекрасный вечер, что он провел в нашем доме. Мадемуазель Таффен восхищалась тем, что я не потеряла голову, что случилось бы с любой женщиной на моем месте. Сказать по правде, обычный человек, любезный, желавший бы мне понравиться, не приложил бы больше усилий для достижения этой цели. И тем не менее я побаивалась новой встречи с ним из-за отца и братьев…

Едва войдя, его величество сообщил, что пришел засвидетельствовать мне свою благодарность, что он тронут более, чем может выразить, и повторил это несколько раз с видом таким добрым, таким очаровательным, положа при этом руку на сердце. Я ответила, что счастлива тем, что смогла дать ему то малое доказательство моей преданности и что в то время даже не надеялась на столь щедрое вознаграждение.

– Какое мужество вы проявили, нисколько не испугавшись того, перед кем трепетали даже мужчины!..

Как только мы сели, я рассказала все, что произошло на представлении дам Наполеону и во время его пребывания в Вильне. Это позабавило императора, который заставил меня дважды повторить, что Наполеон говорил о его величестве, и не удержался от улыбки, когда я сказала ему слова Наполеона: «Император Александр очень любезен. Он покорил сердца всех вас, сударыни. Вы хорошие польки?»

Известно, что Александр был глуховат, а повышать голос мне было трудно; мне это казалось слишком дерзким… Мадемуазель Таффен мне сказала вполголоса: «Говорите громче, вы наговорили ему множество приятных вещей, которых он не слышал».

Император пожелал узнать, какое впечатление произвел на меня Наполеон. Я сказала, что внешность его не соответствует тому образу гения, который я себе составила (Александр мне сказал, что он испытал то же впечатление), и что присутствие его величества внушает мне больше страха.

– О! – сказал мне Александр с мягким упреком. – Как я могу внушать вам такое чувство?

– Да, сир, страха вам не угодить.

– Вы обратили внимание, – сказал мне позднее Александр, – на глаза Наполеона: светло-серые, взгляд которых невозможно выдержать?

О военной кампании император рассказывал очень сдержанно и с полнейшей беспристрастностью. Я бы хотела в точности воспроизвести каждое его слово; они могли бы послужить уроком монархам. Он говорил, что, не будучи на его месте, невозможно себе представить меру ответственности государя, который должен дать ответ Богу за жизнь каждого солдата; что эта кампания стоила ему нескольких лет жизни, потому что он не разделяет счастливую философию Наполеона, что он сильно страдал эти шесть месяцев, поскольку ему больших трудов стоило успокоить умы петербургских политиков, недовольных первыми военными операциями.

– Во времена Екатерины и императора Павла I, – это имя он произнес со спокойствием невинности, – больше вмешивались в придворные интриги; сейчас же каждый хочет быть посвящен в тайны правительства. И попробуйте удовлетворить всех этих людей; среди них нет и двоих, придерживающихся одного мнения; я ни единого мгновения не был спокоен.

Позднее стало известно, что распространились тревожные слухи о наступлении французов на Петербург и что императрица-мать хотела уехать из столицы со всеми своими благотворительными заведениями.

«Мадам, – сказал ей тогда Александр с большой твердостью, – я прошу вас как сын и повелеваю как император остаться».

И город успокоился.

– Я использовал все возможности, – продолжал его величество, – чтобы заключить мир и не проливать кровь моих подданных. Я пошел на огромные жертвы, чтобы сохранить торговлю, без которой моя страна не может существовать. Я отправил Балашова к Наполеону с очень выгодными предложениями, но тот больше не думал о возрождении Польши и хотел воевать во что бы то ни стало. Тогда мы приняли план, причиной успеха которого стало упорство. Я решил отступить вглубь моих владений, даже пожертвовать Петербургом, если понадобится, поскольку не терял ничего из исконных земель, ведь Петербург построен на шведской земле, но исполнить план, который сбил с толку Наполеона. Мы не хотели рисковать, ввязываясь в сражения с прекрасной армией, закаленной в войнах на протяжении двадцати с лишним лет и возглавляемой прекрасными генералами и величайшим полководцем, чьи таланты и гений не были опровергнуты по сей день.

Император объяснил мне ошибки Наполеона и говорил о его тщеславии, столь губительном для Европы, как по-настоящему просвещенный и гуманный государь.

«Какая судьба погублена! – говорил он. – Завоевав такую славу, он мог бы дать Европе мир, но не сделал этого! Чары разрушены…»

Император повторил эти слова несколько раз за вечер, и это показывало, что он сам ими очарован.

Как его чувствительное сердце страдало от зрелища бедствий! По дороге он взял многих пленных в свои собственные сани; одного из них он привез в замок моего отца, где провел ночь, и оставил денег, чтобы об этом несчастном позаботились. Один француз рассказывал мне, что встретил на улице брата великого князя, который приказал ему отправляться на замковую кухню, «где меня так накормили, что я нажрался от пуза», – сказал он. Можно написать целые тома о подобных случаях благотворительности императора. Александр проявлял сострадание к солдатам Наполеона; это был перевернутый мир. Император решил, что правильно поступит, доверив французским управляющим заботу о госпиталях, и выделил им на удовлетворение их нужд крупную сумму. А эти негодяи, вместо того чтобы оправдать благородное доверие и лечить своих несчастных соотечественников, разъезжали по улицам на санях, говоря кучерам, которые их не понимали: «Помедленней, любезный, не опрокинь меня; в кафе „Милан” или в „Венецию”!» Там эти господа кутили на средства его величества за счет бедных больных.

Когда разливали чай и мадемуазель Таффен подставила его величеству чашку, она не пожелала, чтобы он налил ей чаю раньше, чем мне, сказав, что «хоть он и северный варвар», но знает, как обходиться с дамами.

Затем он заговорил со мной о моем отце, отчего мое сердце забилось сильнее, и посоветовал убедить его вернуться, уверяя, что забыл прошлое, и вообще не может сердиться на литовцев за попытку восстановить их государство, «к тому же их покинули, не научив, как себя вести; но в дальнейшем мы их больше не покинем».

Настал черед моих братьев, поднявших оружие на него! Я жутко страдала; из меня приходилось вытягивать слова по одному, а Александр, как о самой естественной вещи в мире, говорил о полке моего брата, словно тот сформировал его для службы ему. Я повторила его величеству, что слышала, будто мой брат остался возле Вилькомира.

– А! Это меня успокоило, – сказал мне император с восхитительной добротой в голосе.

В его ангельском сердце не было ни капли желчи. Так получилось, что экипажи моего брата были захвачены, сам он спасся, а его кучер – бедняга! – был убит, сказав перед смертью: «Спасайте лошадей господина полковника». Что же касается полка, он не сражался, поскольку мой брат распустил – и правильно сделал, учитывая обстоятельства, – эту тысячу храбрых молодых крестьян и отправил их возделывать пашню, вместо того чтобы дать им умереть без цели и без результата. Мой брат в одиночестве пришел к французам, и, говорят, его хотели предать военному суду. На допросе, которому его подвергли, он ответил: «Мой полк постигла судьба Великой армии». Все замолчали. Брат уехал в Париж и там получил орден Почетного легиона. Есть же на свете везунчики!

Другой мой брат совершил патриотический акт в Варшаве – подарил свою артиллерийскую роту, но не получил за это никакой награды; правда, вместо того чтобы ехать в Париж, он направился в Вену, где находилась моя мать, а Австрия еще никому никогда не сделала ничего хорошего.

Около одиннадцати часов император велел мне выгнать его, выставить за дверь, потому что не заметил, как быстро пролетело время, и может причинить мне неудобства и что он давно уже не проводил так мило вечер.

Его любимый кучер Илья[48], которого я отменно накормила, весь вечер развлекал моего слугу-турка и моих горничных, рассказывая им разные петербургские истории о тамошних дурных нравах, навлекших на Россию беды. В тот вечер произошел один забавный случай: в дом забежала миленькая левретка, которая, дрожа, стала жаться к его величеству; я подумала, что она принадлежит ему; левретка прошла в прихожую, куда ей принесли сливок и печенья; потом она убежала, и мы так и не узнали, чья она.

В день рождения его величества был дан большой ужин у князя Кутузова, занимавшего апартаменты короля Неаполитанского; вечером была устроена иллюминация, совершенно изменился облик ратуши, на которой вывесили транспарант, изображавший Россию, отрубающую головы гидры, – кто хочет, тот поймет. У князя состоялся бал. Император сказал мне, что я, должно быть, удивлена этим балом после сказанного им вчера: что в данный момент музыка и танцы выглядят неуместными, и он отказался от предложения дворянства устроить бал.

Я испытала ощущение, что сплю, когда оказалась в салоне, где полгода назад видела совсем другое общество! В первую очередь бросались в глаза поразительный контраст между двумя императорами, быстрота, с какой произошла смена декораций; наконец, само место произвело на меня впечатление, которое невозможно выразить. Я увидела такое количество русских военных и всего четверых или пятерых поляков, и мне показалось, что я перенеслась в Петербург. Я сказала императору, что, не покидая Вильны, я как будто объехала почти всю Европу. Он мне заметил, что Наполеон – лучший союзник России, так как погубил свою армию.

Кутузов непрестанно упрекал меня за мой строгий и торжественный вид. Это было сильнее меня, я не могла изображать веселье и все сильнее убеждалась в том, что большой свет не для меня, поскольку, несмотря на все приятности, доставляемые им мне, и на то, что, несомненно, лестно быть отличаемой столь любезным государем, я ощущала пустоту всех этих почестей и развлечений, и ничто из этого не разжигало моей гордыни и не удовлетворяло моего сердца.

Приехав на бал, император прошел в кабинет князя и подписал акт об амнистии; это было достойным празднованием его дня рождения. Выйдя из кабинета, Кутузов сказал мне:

– Мы поработали для вас.

Затем к ногам его величества бросили знамена, взятые у французов. Я внимательно смотрела на лицо Александра и не увидела на нем ни тени удовлетворенного тщеславия; мне казалось, что я вижу на нем жалость к жертвам войны и опасение наступить ногой на эти штандарты, почерневшие в дыму сражений, в которых с ними шли к славе.

Затем Кутузов представил императору молодую жену одного офицера, которая отважно сопровождала мужа во всех сражениях. Я ею восхитилась, но император, повернувшись ко мне, шепнул:

– Я не одобряю в женщине такого рода смелость. Можно ее демонстрировать более достойно и в большем соответствии со своим полом.

Надеюсь, молодая женщина не услышала или не поняла данный комплимент, который для нее таковым не являлся.

На балу присутствовал великий князь Константин. Он танцевал со мной кадриль. Ах, какой танцор! В туре вальса он расталкивал другие пары, крича:

– Эй, вы, а ну прочь с дороги!

Он полагал, что находится на параде. Они ежедневно проводились на площади перед ратушей. Император ходил туда пешком со своим штабом и приветствовал войска обычным: «Здорово, ребята!» – и всегда кланялся мне, проходя под моими окнами. А великий князь нарочито кланялся мне до земли.