Тяжелое положение французских пленных. – Варварство виленских евреев. – Эпидемическая лихорадка в госпиталях. – Трупы французов захоронены в Закретском лесу

Взяли еще много пленных и добычи. Евреи вели себя совершенно варварским образом. Они выдавали русским несчастных французов, ослабевших и не способных защищаться; женщины разделяли их жестокость и убивали бедных солдат каблуками своих туфель. Было видно, как из-под боковых дверей течет вода, смешанная с кровью.

Я попробовала выйти из дому пешком (отец забрал всех лошадей), и эта прогулка тяжело подействовала на мое настроение. В нескольких шагах от меня обобрали и избили француза. Я послала ему на помощь слугу, но все было напрасно. На улицах я видела ужасные трупы, сидящие на земле, спиной к стенам, застывшие на морозе в тех позах, в которых их застала смерть. Они умерли от нужды и страданий, без какой бы то ни было помощи, материальной или религиозной, и когда мы случайно встречали эти бренные останки, поневоле отводили взгляд.

Моя ключница, особа очень набожная, со вздохом говорила мне:

– Ох, сколько ж душ эта война отправила к престолу Господню!

От одной мысли об этом пробирала дрожь. И как не проклинать это нечестивое бедствие, называемое войной, славой! Осуждаемое не только религией, именующей Бога богом мира, отцом всех людей, а не богом войны, но и философами, такими как Руссо, который сказал, что моральный инстинкт изгоняет из сердец войну. Не знаю, кто сказал: время идет, но ужасно медленно. Это очень верно. Каждый вечер, отправляясь спать, мадемуазель Таффен и я говорили друг другу: «Вот еще один день прошел!» Но как он прошел? В слезах, в стенаниях о бедах, которые непрерывно представали перед нашими взорами, и были счастливы в тех случаях, когда могли эти беды облегчить!

Я приютила бедного француза, у которого от отчаяния помутился рассудок. Он, плача, говорил мне, что потерял голову, что он уже покойник. Утешая, я смотрела на него, и его блуждающий взгляд, выражение странной улыбки производили на меня столь мучительное впечатление, что у меня от этого даже приключился нервный припадок. Большинство этих несчастных впадало в самый полный идиотизм; возможно, в их тяжелом положении это являлось милостью судьбы. О как можно не ненавидеть виновника всех этих бед! И чем же он занимался в это самое время? Грелся у камина в своем дворце Тюильри, говоря: «Здесь намного лучше, чем на Березине!»

Помню, однажды вечером, в весьма узком кругу, мы придумывали казни для Наполеона. Особенно мрачной изобретательностью в духе своей нации отличался один англичанин. Лично я сказала, что хотела бы утопить его в слезах, пролитых по его вине. Было ли это преувеличением? Давайте подсчитаем, сколько лет ушло на его войны, сколько миллионов вдов, матерей, детей, не только во Франции, но и во всех странах, с Францией воевавших, проливали слезы! Это менее ужасно, чем стишок, найденный на колонне на Вандомской площади[47]:

Тиран, вознесенный на этот столб,

Если бы кровь, пролитая по твоей вине, Могла быть собрана на этой площади, Ты плавал бы в ней, не спустившись с вершины.

Эта картина ужасна! Фельдмаршал Кутузов, мой давний знакомый, пришел навестить меня, весь в звездах и орденах, с портретом императора в окружении крупных бриллиантов, и увенчанный титулом князя Смоленского, я не совсем понимаю, по какой причине. Кутузов показал мне шпагу, подарок императора, с эфесом, украшенным бриллиантами и выложенной из изумрудов лавровой ветвью. Он находил бриллианты слишком маленькими. «Я скажу императору, что это низость», – заявил он мне. Эта шпага стоила 60 тысяч франков. Он проявил ко мне большой интерес и хотел взять для передачи мои письма к отцу, чей отъезд резко осуждал. Когда кто-то при нем стал оплакивать уничтожение Москвы, он сказал:

– Это пустяк! Дорога от Москвы до Вильны стоит двух разрушений Москвы.

Он хвастался, что в один год разгромил две армии: турецкую и французскую. Что не помешало императору Александру, осыпая его наградами и почестями, сказать: «Старик может быть доволен; мороз ему хорошо послужил».

Кутузов пригласил меня на вечер, где представил элите генералитета русской армии, сказав:

– Вот юная графиня, которая носила фрейлинский шифр в присутствии самого Наполеона.

И вот я уже возведена в героини. Увы! Это была не Жанна д'Арк, моя детская мечта. Все эти представления, эти почести, эти комплименты меня сильно утомляли и совсем не волновали моего сердца. Мой ум был подавлен тем, что я увидела, что видела и слышала ежедневно.

Улицы очистили, но не знали, что делать с двадцатью тысячами трупов в Вильне и окрестностях. По мере того как трупы собирали, их сбрасывали в могилы, в которые они падали со стуком полена. Поговаривали о том, чтобы их сжечь, но для этого не хватило бы Закретского леса… Наконец губернатор Вильны договорился с землекопами вырыть огромные рвы; из-за того, что земля глубоко промерзла, этот тяжкий труд был оценен в 40 тысяч франков.

Таковы были темы моих разговоров. О, какое время! Какое время! Оно омрачало мое будущее. Мне ничего не хотелось, я забросила занятия музыкой и рисованием, лишь записывала в дневник мои грустные дни. Мне казалось, что больше не увижу весны, цветов, что небо должно разделять скорби земли; печаль просачивалась в мое сердце так же, как сырость, истачивающая стены. Наконец, я больше не решалась смотреть на луну из страха увидеть на ней какие-нибудь приметы приближения конца света. Оставшись в Вильне, я принесла тяжелую жертву интересам семьи.

Необыкновенно большой урон на пути Великой армии причинила эпидемическая лихорадка, известная под названием госпитальной. Больницы Вильны были заражены ею; огромное количество гражданских лиц стали жертвами этой новой напасти. Французские пленные свободно ходили по городу. Нет, ничто не сотрет из моей памяти воспоминания об этих ходячих привидениях: я как сейчас вижу их изможденные осунувшиеся лица, глаза, в которых заметны одни белки, вызывающие жалость до глубины сердца, вижу, как они еле двигаются в своих обносках и лохмотьях, садятся греться возле куч навоза, которые в то время поджигали перед домами, чтобы прогнать дурной воздух, и в которых эти несчастные искали какие-то отвратительные остатки, чтобы утолить пожиравший их голод, бывший не самой главной их бедой. К ним можно отнести эту строфу Лафонтена: «Не все погибли, но пострадали все».

Однажды я вышла из монастыря моей двоюродной бабки с огромным количеством пирожных и пряников. У ворот увидела многочисленных пленных, просивших подаяние. Я отдала им все свои лакомства, на которые они набросились с испугавшей меня жадностью. Моя спутница, которая не успела избавиться от своей ноши так же быстро, как я от своей, поскольку несла ее в мешке, оказалась зажата среди этих несчастных, толпившихся вокруг нее. Я послала слугу, который сумел вызволить ее, бледную и дрожащую, из их рук. Я приютила у себя целую семью пленных: мужа, жену и ребенка. Мужчина был из Генуи, он служил в армии сапожником. Его жена, очаровательная, несмотря на свои лохмотья, происходила из Ниццы; с мягким южным выговором она рассказывала мне о кошмаре, творившемся в ее госпитале: «О, мадам, вы бы пришли в ужас, увидев это!» Их ребенок, с белокурыми золотистыми волосами и огромными черными глазами, обладал удивительной и выразительной красотой божественных младенцев Рафаэля. Бедняжке было всего два года, он не пережил страданий и умер в деревне, куда я отправила его вместе с родителями, которых долго держала при себе. Надо было слышать этих людей, выживших среди снегов и суровой зимы, послушать, как они говорят о цветах и ароматах родной земли, о красоте ее ночей, о золотых звездах, сверкающих на синем бархате неба над спокойными средиземноморскими волнами у великолепной Генуи. Эти люди утверждали, что в море так сверкают глаза рыб. Пережитые беды настолько погасили в этих несчастных даже чувство самосохранения, что в невероятной апатии они поджигали пол в комнате, садились вокруг и позволяли пламени пожрать их. Так сгорел госпиталь в Закрете и многие другие. А рядом с этими страшными картинами нищеты казаки, разбогатевшие на грабежах, продавали слитки золота и серебра, нитки жемчуга и часы по бросовым ценам на ассигнации. Мой лакей едва не приобрел у них за гроши великолепные жемчуга, но при нем не оказалось денег, а пока он сбегал за ними, казак нашел другого покупателя. Они продолжали грабить и в Литве, а когда я просила охрану для моих знакомых, Кутузов мне говорил: «Посмотрите на этих мерзавцев! Им все мало, но я их заставлю вернуть добычу». Действительно, он заставил казаков вернуть серебряные слитки на отливку статуй двенадцати апостолов для Казанского собора в Петербурге. В Вильне казаки продавали детей французов, покинувших Москву, чтобы следовать за армией. Бедные малыши, перешедшие от материнской груди в руки своих странных покровителей, не имели голоса, чтобы плакать, и не могли назвать имен своих родителей, очевидно погибших во время отступления.