Буржуазная комедия в Вильне. – Тревожные известия из армии. – Появление казаков. – Корпия. – Князь Юзеф Понятовский. – Прощальный ужин у герцога Бассано. – Наполеон у ворот Вильны. – Отступление французов. – Отъезд графа Тизенгауза с литовским временным правительством. – Автор остается в Вильне

Пока происходили эти огромной важности события, в Вильне ставились комедии: «Женщины из Демутье», «Реванш», «Рикошеты»: надо было развеселиться и забыться, потому что политический небосклон с каждым днем становился все мрачнее. Почему Наполеон, слепо доверившись своей звезде, не захотел остановиться в Смоленске и послушаться советов всех своих генералов? Он чувствовал их справедливость, сказав позднее: «Неужели мой брат Александр хочет заставить меня сыграть роль Карла XII?» Он верил в скорое заключение мира, и эта надежда заставила его потерять немало времени в Москве… а затем пришлось отступать по той же самой дороге, через разоренную и разрушенную страну. Поскольку осень была теплее, чем обычно, Наполеон недоверчиво спрашивал своего секретаря-переводчика:

– Ну, и где же ваши холода, ваши обмороженные?

Зима не замедлила преподать ему ужасный урок в самом начале декабря, показав большую, чем когда-либо, суровость. Если бы Наполеон хотя бы в малой степени мог предугадать будущее, то увидел бы, как из покрытых льдом заснеженных русских полей встает могила на острове Святой Елены!

Наконец настал момент, когда коммуникации Великой армии были нарушены, казацкие отряды появлялись в различных местах. Так же настал момент, когда жена маршала Удино, герцогиня Реджио, спешно приехала в Вильну, чтобы ухаживать за мужем, которого привезли туда раненным в сражении при ***[45] Никогда не забуду тон, каким маршальша, спросив меня, есть ли у меня братья и на службе ли они, сказала мне: «Ваши беды только начинаются!» Ее слова оказались пророческими. Император Александр с большим уважением отзывался мне о маршале Удино.

Герцог Бассано, демонстрируя спокойствие, от которого он был далек, говорил нам, что император в скором времени станет на зимние квартиры, что у нас будет достойный высшего общества театр, чтобы коротать вечера, и т. д. и т. п. А мой отец со своей стороны думал, как бы на время этих зимних квартир отправить меня в деревню, что мне совершенно не импонировало. Одиночество летом – это прекрасно, но в снегах и в морозах – спасибо! До Вильны докатилась тревога, пошли слухи, будто бы казаков видели всего на расстоянии двенадцати лье. Литовские полки стояли лагерем вокруг города. Я, вместе с отцом, верхом на лошади, отважно отправилась в полк моего брата. Отец спросил, что я стану делать, если покажутся казаки. «Была бы не против посмотреть на перестрелку», – ответила я ему. К нам присоединились многочисленные молодые французские офицеры, в том числе адъютанты маршала Удино, которые все были нашими актерами. Их посылали на поиск других воинских частей. Они проводили нас до города, попросили у меня благословения и – «на удачу» – ручку для поцелуя. Они сожалели, что сегодня вечером не смогут прийти на бал к графу Гогендорпу. В их числе был и маленький граф де Терм, игравший в театре две или три роли. Вольтер правильно охарактеризовал французов: щеголи при дворе, герои на поле битвы.

Вечера мы обычно проводили за щипанием корпии. Герцог Бассано работал вместе с нами и никогда не казался в наилучшем расположении духа, чем в дни наихудшего состояния дел. Секретарь короля Неаполитанского, господин Леша, сочинил для меня премилые стихи про корпию; вот несколько строк из тех, что я сохранила в памяти:

Римфа была не слишком удачной.

Начальник госпиталя, в которой я отвозила приготовленную у меня корпию, сообщал мне ужасные подробности о нехватке самого необходимого, об алчности или безалаберности французских интендантов, забросивших госпиталя. Они продавали бумажным фабрикам всю корпию, присылаемую из Франции, а раненых перевязывали сеном и пухом. Этот славный человек говорил мне:

– Если бы, вместо того чтобы ухаживать за дамами, герцог Бассано посетил наших больных, дела пошли бы по-другому. О, если бы здесь был император!

Первым возвратившимся из армии был мой кузен граф Михал Бржостовский. Он оставил Наполеона и его штаб в Смоленске, а сам проехал через Минск, уже занятый русскими. Он рассказал нам невероятные вещи о Великой армии, которые все сочли выдумками.

«Представьте себе, – говорил он нам, – карнавал в Венеции или на Толедской улице в Неаполе; это больше не армия. Сомневаюсь, чтобы ее захотели увидеть в Вильне».

Думаю, герцог Бассано попросил моего кузена смягчить его рассказы. Они были слишком правдивы, и скоро печальную действительность мы увидели собственными глазами. Все приезжавшие из армии были в состоянии, вызывающем жалость, до крайности изнуренными усталостью, холодом, голодом. Все это вызывало дрожь! Ах, какой же бич война! Как англичане должны были ликовать и бить от радости в ладоши. Постоянно ожидали Наполеона. Замечательная доблесть храбрейшего из храбрых – маршала Нея – и ошибки адмирала Чичагова спасли из катастрофы на Березине императора, который воскликнул: «Теперь я надеюсь снова увидеть Францию!» Но стало ли это благом для Наполеона? Не лучше ли для него было попасть в плен к великодушному Александру, который заключил бы с ним мир на почетных для Франции условиях, нежели вновь испытывать удачу в войне против всей Европы, объединившейся против него?

Но, едва спасшись из болот возле Березины, Наполеон написал герцогу Бассано, что все идет замечательно, что кампания не проиграна и может завершиться блестяще.

Он жаловался на австрийцев. И было из-за чего! Он требовал новых наборов в армию, просил у Сената денег, писал о новых победах, которые должны были заставить забыть о Русской кампании. Наконец, он решил бросить остатки Великой армии, численность которой сократилась едва ли не до нуля, чтобы воссесть на трон во Франции. Но его звезда, поблекшая под суровым небом России, теперь лишь изредка бросала свои лучи, освещая последние усилия гения и героя, боровшегося против судьбы или, скорее, Провидения, которое, после того как возвысило над миром этого человека, потрясшего старую Европу своими победами, собиралось низвергнуть его и бросить на скалу посреди океана! Тем не менее никогда Наполеон не проявил большего величия, чем в этой каменной клетке, на этом острове Святой Елены, где, по меткому выражению Шатобриана, он был «пленником Океана и страха всего мира», когда стервятник выклевывал ему сердце ради утоления английской ненависти и мстительности.

5 декабря, в мороз в двадцать с лишним градусов, пошел слух, передававшийся шепотом на ухо, поскольку вслух об этом говорить было строго запрещено, что Наполеон остановился в предместье, у ворот Вильны, пообедал в своем возке, переговорил с герцогом Бассано, а в это время его кучер замерз до смерти, а герцог де ла Рокка-Романа, прозванный Аполлоном Бельведерским, полковник неаполитанской гвардии, которого Мюрат вызвал под конец кампании, чтобы тот мерз здесь в той же экипировке, в какой ходил по Неаполю – гусарской форме и коротком белом суконном плаще, короче говоря, этот самый герцог де ла Рокка-Романа, присутствовавший при обеде Наполеона, отморозил себе ступни ног и кисти рук, то есть потерял их, поскольку опустил в горячую воду, вместо того чтобы растереть снегом, утверждая, что советовавшие ему растираться снегом дали коварный и вредный совет.

В тот же день, к большому нашему удивлению, мой отец и я получили приглашение к герцогу на ужин, где я познакомилась с князем Юзефом Понятовским, Баярдом польской армии. Он потерял былую красоту, но вид у него был воинственный, изысканный, на французском он разговаривал с таким же изяществом, как и на родном языке. Я стояла перед камином, князь стоял рядом; внезапно я почувствовала, что меня схватили за платье; это был князь Понятовский, погасивший пламя, попавшее на кайму моей юбки. Мне показалось, что князь Юзеф слишком развеселился от этого происшествия. Правда, время от времени он впадал в задумчивость. Герцог Бассано тоже демонстрировал веселость и душевное спокойствие. Он попросил меня угадать, кто сегодня днем спрашивал у него известий обо мне. Я не угадала. «О, вы непременно это узнаете».

Он отошел, чтобы переговорить с кем-то, обратившимся к нему по делу. Я перестала об этом думать, решив, что речь идет о шутке кого-нибудь из молодых французов, но он вернулся к нашему разговору и спросил, неужели мне не любопытно. Я ответила, что лишена этой черты.

«Так вот, – поведал он мне конфиденциальным тоном, – это был император! Я видел его сегодня утром, мы в течение двух часов разговаривали о весьма серьезных вещах». Император пошутил, что он слишком легко одет, несмотря на сильный холод, «хотя, – сказал герцог, – я позволил себе остаться в рединготе на меху»; и еще сказал, что, вместо ухаживаний за виленскими дамами, ему следовало бы проводить время на бивуаке; «в общем, я нашел его очень добродушным и очень веселым». Во всяком случае, он старался так выглядеть. «Он спросил меня, как вы поживаете, и сказал, что это единственное воспоминание, какое он увезет из Вильны».

– Конечно, – сказала я герцогу, – я никогда бы не догадалась.

Когда, вернувшись домой, я поведала об этом отцу, тот сказал мне:

– Не верьте, герцог говорит это, чтобы убедить вас уехать.

На меня, слишком озабоченную бедами времени, это не произвело никакого впечатления и совершенно не польстило. Потом я подумала, что господин д'Идевиль, вполне возможно, передал императору то, что я написала о нем в своей новелле. Известно, как Наполеон любил лесть, и, поскольку эта была совершенно естественной и бескорыстной, она могла доставить ему удовольствие. Я сожалею, что не расспросила на сей счет господина д'Идевиля, когда он рассказал мне, что моя брошюрка была сожжена вместе с каретами императора во время отступления. Но могла ли я думать об этом в такой момент смут, тревог и печали? Улицы были запружены движущимися массами жалкого вида солдат и офицеров, которых нельзя было распознать ни по роду оружия, ни по званию, одетых самым гротескным образом, в какие-то бархатные шляпы вместо кирасирских касок, в черные атласные плащи, из-под которых виднелись кавалерийские шпоры, тащивших в поводу изнуренную лошадь, которая скользила при каждом шаге по обледенелой земле. Другие были укутаны в церковные облачения: мантии, ризы, облачения с алтарей, натянутые одно на другое, чтобы защититься от холода, от которого ничто не могло уберечь. Наконец, на них были подбитые мехом женские халаты с рукавами, завязанными на шее, шерстяные одеяла, саваны, погребальные покровы – зловещие эмблемы смерти; и все они двигались в этом историческом маскараде закончившейся славы великого завоевателя. Пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы не признавали больше над собой никакой власти. Без приказов, без дисциплины, почти без оружия, с почерневшими от бивачных огней лицами и руками, лишившиеся от нужды и пережитых физических страданий всех человеческих чувств, кроме храбрости, никогда не оставляющей французов, они беспорядочно брели, усеивая обочины трупами и вымаливая подаяние.

Зрелище это было зловещим и одновременно комичным. Вот каким я увидела возвращение армии, прошедшей через Вильну блестящей и быстрой, словно молния! Однако это не была армия, разбитая в сражении, но побежденная климатом и полным отсутствием провианта. Наполеон мог быть побежден только самим собой.

Мой отец дал пристанище многим французам, умиравшим от голода и холода, и в их числе генералу Жюмильяку, женатому на сестре герцога де Ришелье[46], рекомендованному отцу княгиней Радзивилл, моей тетушкой, с которой он познакомился в Варшаве и в ее прекрасных садах в Аркадии. Бедный генерал не переставал вздыхать по своей доброй княгине и, ужиная с нами, говорил: «Вы даже не представляете, какое это счастье – есть за столом!» Потом, показывая нам свои руки: «Они чистые, но почернели от бивуачного огня. Это руки трубочиста». Император Александр уверял, что это уловка, придуманная французами. «Мои солдаты, – говорил он, – также грелись у костров, но руки у них не почернели, как у французов».

Все бежали из Вильны – друзья, родственники, знакомые; прощались, спрашивая себя, увидятся ли вновь, когда и где? Рассуждали о ставшей такой неопределенной судьбе несчастной Польши! Сколько крови уже пролито и сколько еще прольется? Я ни на мгновение не испытала чувства страха и не думала об опасности, в отличие от всех этих беглецов; но как был возбужден мой ум, как разрывалось сердце от мучительных расставаний со столькими близкими людьми!

Мои братья уехали, отец собирался уезжать, но колебался: если бы он уехал, то лишился бы имущества, а если бы остался, его могли бы сослать в Сибирь, как уже было в царствование Павла I; а при Екатерине II он, будучи военнопленным, уже сидел в казематах со всеми офицерами своего полка польской гвардии. Герцог Бассано убеждал его уехать и увезти с собой меня; но у моего отца были иные намерения. Он решил оставить меня в Вильне и уехать вместе с членами временного правительства. Он дал мне множество советов относительно того, как следовало себя вести, уверяя, что только я могу спасти его, моих братьев и наше состояние. Если бы этого потребовали обстоятельства, я должна была отправиться в Санкт-Петербург просить о милости его величество. «В конце концов, постарайтесь спасти хотя бы ваше приданое, и я буду доволен».

Я слушала, что мне говорил отец, сидевший в слабо освещенной комнате, ходила по ней и плакала, что приносило мне облегчение, ибо меня душило гнетущее чувство. Мысль, что скоро я останусь совсем одна, да еще в такой момент, когда неизвестно было, какая судьба ждет Вильну, останусь без родных, без друзей, без покровителей, была невыносима и внушала мне живейшее желание покинуть страну. В смертельной тоске я легла спать и с таким же чувством проснулась. Ах, как тягостно пробуждение в печали! В момент, когда эмоции еще борются со сном, уже испытываешь тягостное чувство, не будучи в состоянии определить его и освободить мысли, одновременно обуревающие разум. Не понимаешь, пережила ты страдания или готовишься пережить; этот груз остается на сердце. В таком состоянии я поднялась с кровати. Утро прошло в приготовлениях отца к отъезду. Он призвал меня мужаться и уехал, не без волнения.

В тот день в городе началась большая суматоха, поскольку его предполагалось эвакуировать. Король Неаполитанский был так добр, что прислал ко мне своего секретаря, чтобы заверить, что город не будут оборонять, а посему мне нечего бояться. Вечером король уехал. Солдаты жгли на улицах костры, чтобы согреться. Площадь перед ратушей была вся усеяна огнями. В свете пламени и брызжущих из него искр были видны тысяча человек из разных полков и родов войск и здание ратуши с его колоннадой, на котором все еще висели праздничные украшения; в облаке дыма, поднимающегося к небу, вензель Наполеона казался словно покрытым вуалью.

Всю ночь во дворе университета, напротив замка, жгли экипажи императора и кучу всяких вещей: обивку, походные кровати и тому подобное, вместо того чтобы раздать жителям в качестве компенсации за ущерб, понесенный городом. Один молодой профессор хотел выкупить у часового великолепную, инкрустированную золотом и украшенную императорским гербом шкатулку для геометрических инструментов, но солдат острием штыка подтолкнул ее в огонь. Члены свиты короля Неаполитанского были обременены его великолепной позолоченной коляской, и, увидев в окне нас, меня и мадемуазель Таффен, один из них воскликнул: «Право же, подарим ее этим дамам!» Мы обратились в бегство. Это понятно в отношении меня, но мадемуазель Таффен не следовало бы делать такую глупость. Коляска осталась во дворе, и Бог знает, кто ею завладел. На следующее утро меня разбудили сообщением, что в городе казаки. Я встала, подошла к окну и увидела, что с улицы убегают последние французы, остававшиеся там.

Перед дворцом остановился взвод егерей. Мы еще сомневались, русские это или французы, но скоро увидели, как они арестовали офицера и гренадера французской гвардии, впрочем не сделав им ничего дурного. В одиннадцать часов мы услышали крики «Ура!», и я узнала островерхие шапки и длинные пики моих старых знакомых – казаков, скакавших по улицам и окружающим город горам, преследуя жалкие остатки французской армии.