Отъезд Наполеона в армию. – Герцог Бассано. – Портрет короля Римского. – Впечатления автора. – Битва при Можайске или Бородине. – Взятие Москвы

После двух недель пребывания в Вильне Наполеон покинул ее, преследуя неуловимую русскую армию, по-прежнему ускользавшую от него, чтобы избежать сражения. Она следовала плану Бернадотта, сказавшего: «Отступайте перед великим победителем в сражениях, так вы заманите его в ловушку». В этой системе и оборона Смоленска, и даже Бородинская битва были лишь ненужным кровопролитием. Легко можно было предположить, что успех в сражении останется за французами, за командующим ими великим полководцем.

Когда в Вильне узнали, что главнокомандующим назначен генерал Кутузов, герцог Бассано сказал мне:

– Надо надеяться, что скоро будет заключен мир, ибо у господина Кутузова талант быть битым.

Добрый герцог Бассано, проявлявший большое расположение ко мне и к моему отцу, держал нас в курсе новостей. Он сообщил нам о взятии Смоленска, читал письма принца Невшательского[40] и господина д'Идевиля, который сообщал ему об убежденности императора в том, что граф Тизенгауз – хороший поляк. Мне кажется, в этом сыграла некую роль моя брошюрка.

Однажды утром я пошла к герцогу посмотреть портрет короля Римского[41], присланный императрицей через майордома, господина де Боссе. Поскольку я удивилась титулу «майордом», герцог со смехом заметил:

– О, сейчас не времена ленивых королей[42].

Я не рассчитывала застать герцога дома, но он вышел в прихожую встретить меня и проводил к портрету, написанному Жераром[43] так, как умел писать Жерар. Я нашла у маленького короля Римского большое сходство с его отцом. Помню, когда сказала об этом императору Александру, он мне ответил:

– Для него это большая удача, ибо, если верить ходящим слухам, в их родстве можно было бы усомниться.

Вечные подозрения в незаконном происхождении, как в случае с герцогом Бордосским[44]. Римский король был изображен полулежащим на зеленой бархатной подушке, одетый лишь в легкую рубашку, ниспадавшую с его хорошеньких плечиков. В одной руке он держал скипетр, а другой опирался на глобус, лежащий рядом со знаком высшей степени ордена Почетного легиона, которые в жизни стали для августейшего младенца лишь бесполезными игрушками. На этом детском личике читались решительность и незаурядный характер.

Герцог заметил, что я застыла в глубоком раздумье перед этим портретом, о чем и сказал мне, улыбаясь. Я совсем забыла, где я, и задумалась о том, какая судьба ждет сына столь выдающегося отца. У меня появилось странное предчувствие его будущего, которое я сама не вполне осознавала, поскольку это граничит с ясновидением, а я в детстве была немного сомнамбулой; с тех пор у меня и остались предчувствия, редко меня обманывавшие.

Я получила для Рустема, моего учителя рисования, разрешение сделать копию с портрета. Герцог с обычной для него куртуазностью согласился при условии, что официально он ничего об этом не будет знать.

Герцог Бассано рассказал мне о весьма необычной прогулке Наполеона с господином д'Идевилем и неким помещенным между ними казаком, которому они не представились. Наполеон веселился, расспрашивая его через своего переводчика о Франции, о нынешней войне, на что казак отвечал с большой рассудительностью и природным здравым смыслом; наконец, он спросил, слышал ли тот про Наполеона. Казак ответил, что да, он знает о его походе в Египет и что ни один неприятель не может перед ним устоять. «А хочешь его увидеть?» – «Конечно». – «Тогда смотри, вот он!» Бедный казак словно остолбенел от восхищения, и было невозможно ни вытянуть из него хоть слово, ни заставить отвести взгляд от поразившего его предмета.

По приказу временного правительства формировалось несколько литовских полков. Мой брат был сразу назначен полковником, его это нисколько не волновало, он не был одержим идеей службы, в наставники ему определили подполковника Л***. Другой мой брат сформировал на свои средства роту конной артиллерии; только пушки ему выдали. Все эти приготовления, упражнения, вооружения совершались медленно, и иначе быть не могло; люди были в наличии, но, прежде чем вложить им в руки оружие, следовало научить их пользоваться этим оружием. Наполеон писал герцогу Бассано: «Я получил огромное подкрепление из Литвы: прибыл Огинский с тремя телохранителями».

Однажды герцог Бассано, запыхавшись, прибежал ко мне сообщить новость о грандиозной победе, одержанной французами под Можайском; конечно, я не стану сообщать подробности, они принадлежат истории, и не женщине следует описывать их своим пером; но меня неприятно поразила одна фраза Наполеона, сказанная им по поводу сражения при Можайске, называемого русскими Бородинской битвой: «Это было самое прекрасное поле боя, какое только можно увидеть!» Прекрасное! Заваленное телами убитых, умирающих и раненых.

Герцог надеялся, что скоро будет взята Москва, и он поедет туда вести переговоры о мире. Время, однако, показало, что потеря одной из столиц не могла решить судьбу войны.

Однажды утром я была у двоюродной бабки – настоятельницы прекрасного монастыря бенедиктинок (основанного Пацами), который французы забрали себе, чтобы устроить в нем военный госпиталь, а несчастных Христовых овечек отправили в стойло в монастырь бернардинок. На все наши ходатайства в пользу несчастной настоятельницы (жившей в монастыре с четырех лет) французы отвечали лишь смехом, говоря, что такое объединение монашек будет забавным. Только после возвращения русских я добилась для двоюродной бабки возвращения ее собственности. Я и сегодня словно воочию вижу эту добрую маленькую старушку, белую, как самый прозрачный воск, в ее черной накидке из газа и в отороченном горностаем капюшоне, которая задаривала меня пряниками и ватрушками из чистейшей пшеницы. Ее монастырь был богатейшим, как и все прочие, основанные Пацами в Литве: прекрасная церковь Святых Петра и Павла возле Вильны, где хранятся трофеи, взятые у турок гетманом Пацем, камальдульский монастырь с великолепной церковью, украшенные итальянскими мрамором и картинами, напоминающими о флорентийских Пацци. Монастырь и церковь были переданы греческим монахам, а все религиозные постройки конфискованы в пользу правительства в 1835 году. Моя двоюродная бабка впервые в жизни проехала через весь город, не видя его, в карете своего брата, графа Зиберга, шторы которой были опущены. Ее всегда сопровождала ее любимица – совсем молоденькая очаровательная монахиня, которая любила меня расспрашивать о моих бальных туалетах и наивно говорила: «Как, должно быть, они вам идут!» Я думала, не говоря этого вслух: «Моя бедная сестра, вам они бы тоже подошли!» Именно в монастыре я услышала новость о взятии Москвы, оставленной русскими без боя 7 сентября. Затем герцог Бассано подтвердил мне это известие, но вид у него был не такой уж удовлетворенный, и я заметила на лбу министра иностранных дел нечто вроде облачка. Он выразил сожаление по случаю отсутствия моего отца (тот на несколько дней уехал в деревню), которого хотел расспросить о московских достопримечательностях. Он больше не говорил о скором своем отъезде. Через несколько дней он зашел вновь почитать мне письма из Москвы о жутком пожаре, который ее почти полностью уничтожил. Детали эти слишком хорошо известны и описаны очевидцами, чтобы я рассказывала о них в этих мемуарах.