Конная прогулка. – Встреча автора с Наполеоном в Запрете. – Руины вчерашнего дня в Закрете. – Прекрасный парад императорской гвардии. – Выборы короля Польши. – Господин Лелорнь д'Идевиль, секретарь императора. – Новелла «Ванда и Ритигер», написанная автором

Я все-таки совершила конную прогулку, которую, учитывая обстоятельства, можно назвать исторической. Я была с госпожой Баго, полковником Гельгутом, тем самым, который во время восстания в Мемеле в 1830 году был убит польским фанатиком, объявившим его без всяких доказательств предателем. Коней нам одолжил граф Александр Потоцкий, обер-шталмейстер короля Саксонского. Мне досталась лошадь, с которой сам он, несмотря на то что был обер-шталмейстером, упал. Больше всего его огорчало не то, что он вылетел из седла в нашем присутствии, а то, что стал жертвой длинных языков, как он говорил, – по возвращении домой его грумы растрезвонили новость об этом происшествии. Его лошадь – подлая скотина! – имела обыкновение крутиться на одном месте; она стала выделывать свои круги подо мной, под громкие крики госпожи Баго, уже видящей меня распростертой на земле, но я ослабила повод, ласково потрепала лошадь и успокоила ее. В следующий раз она так взбрыкнула на узкой улочке, что я не упала лишь благодаря своей ловкости. Мне пришлось отказаться от этой лошади, тем более что отец приказал привести со своего завода других, надежных и прекрасно выезженных.

Едва мы выехали из городских ворот, как встретили императора с его блестящей свитой, возвращавшихся из Закрета. Наполеон сделал несколько шагов нам навстречу и спросил, хорошие ли мы наездницы. Поскольку моя спутница оробела и не могла говорить, ответила я:

– Сир, не станем хвастаться, что мы хорошие наездницы, но мы очень любим верховую езду.

Через некоторое время после этой памятной встречи с августейшей особой мы приехали в Закрет, такой роскошный несколькими днями ранее, во всем блеске праздника и присутствия самого любезного из государей. Сейчас же он лежал в руинах! Наши лошади ступили на помост, где я танцевала с Александром. Апельсиновые деревья были повалены и сломаны. Замок, меблированный с величайшим изяществом, совершенно опустошен. Прекрасные теплицы, полные экзотических растений, разрушены и разграблены не только солдатами, находившими удовольствие в разрушении, но и некоторыми горожанами. Крапива и чертополох росли там, где цвели розы и зрели ананасы… Печальная тишина царила повсюду в этих местах, где еще недавно я слышала музыку и веселые разговоры. Слышалось лишь по-прежнему веселое пение птиц, не покинувших густые заросли. Фонтан иссяк; одним словом, Закрет был предназначен стать военным госпиталем. Проходя по пустым апартаментам, мы нашли бюст генерала Беннигсена, валяющийся на полу и без головы. Граф Александр Потоцкий сказал: «Сейчас он более чем когда-либо похож на себя». Это высказывание было более злым, нежели верным. Генерал имел военный талант, отмеченный даже Наполеоном, сказавшим ему в Тильзите: «Генерал, вы были очень злы». Возможно, он намекал на убийство Павла I.

В другой раз, на параде прекрасной императорской гвардии, Наполеон проехал совсем близко к нам; он заметил госпожу Баго, и мгновение спустя прибежал паж узнать ее имя и полька ли она. Господа из нашего общества принялись состязаться в дурных шутках и уже увидели в госпоже Баго новое издание госпожи Валевской, но ничего такого не произошло.

Однажды вечером у моей тетушки собравшиеся дамы и господа затеяли обсуждение выборов короля Польши. У каждого был свой кандидат; начали, разумеется, с Наполеона, и господин де Нарбонн сказал:

– Поскольку у императора мания собирать короны, возможно, он возложит на свою голову еще и эту.

Спросили мое мнение; я рассеянно ответила:

– Я не знаю этих господ.

Мой ответ, должно быть, показался невероятно глупым.

У меня часто вырывались и более наивные вещи. Мадемуазель Таффен уговорила меня дать господину д'Идевилю, секретарю-переводчику императора, прекрасно владевшему русским языком, поскольку он много лет прослужил в посольстве в Петербурге, написанную на сюжет из польской истории маленькую новеллу «Ванда и Ритегер», в которой имелись лестные для Наполеона аллюзии. Я написала ее в возрасте шестнадцати или семнадцати лет и, без лишнего тщеславия, скажу, что это было весьма примечательное для столь юной особы произведение. Помню, что я сочиняла ее в свободные часы, по вечерам; я забиралась в кресло, притворялась спящей и выстраивала в голове фразы. Моя сестра говорила: «Взгляните на Софи – вместо того чтобы принимать участие в беседе, она приходит сюда спать». Я начала заниматься сочинительством с тех самых пор, как выучилась писать. Я хотела создать трагедию о Соломоновом суде; написала первую сцену, но, когда дошла до развязки, то есть до разрубания пополам ребенка, не смогла продолжать. Тогда я ушла в жанр комедии, что получалось у меня лучше, потому что тут не требовалось здравомыслия. Старший брат переписывал мои пьесы красивым почерком, а младший рисовал к ним иллюстрации; я была в восторге. Прежде чем примерить на себя роль Жанны д'Арк, я сделалась королевой Луны; на Земле для меня не было ничего достойного по своей красоте. Солнце было слишком ослепительным, я предпочитала мягкий лунный свет. Я была роскошной королевой, в моем государстве все было из золота и бриллиантов. Младшая двоюродная сестра была моей статс-дамой, а один из младших братьев – вице-королем, а кроме того, еще и обер-егермейстером. Я повелела составить список всех получателей пенсии от моего двора, а также всех придворных должностей. Эта глупая игра, неисчерпаемый источник разных выдумок, продолжалась некоторое время и так никогда не забылась. Когда я говорила что-то необычное, моя мать непременно заявляла: «Софи все еще думает, что пребывает в своем лунном королевстве».

Возвращаясь к моей новелле: Ванда была первой королевой Польши, в нее влюбился немецкий принц, но она предпочла утопиться в Висле, в Кракове, чем выйти за иностранца. Жители Кракова и по сей день поют песни на этот сюжет. Я предположила, что Ванда, будучи язычницей, отправилась за советом в чащу леса к оракулу Леля и Полеля (Кастора и Поллукса).

«Великий жрец, извещенный о намерении королевы, готовится к жертвоприношению, произнося таинственные слова. Он бросает в огонь заранее приготовленные травы, распространяющие вокруг королевы дурманящие запахи. Он вызывает из царства Морфея сны. Побежденная ими Ванда засыпает. Тысячи легких видений витают вокруг нее, последовательно показывая историю ее страны. Сквозь плотный туман она видит своих многочисленных преемников, оспаривающих друг у друга трон и приносящих стране несчастья своими кознями и раздорами. Чужестранкой[37] введена новая религия, с восторгом принятая по всей стране. Короли-завоеватели распространяют пределы Польши и своим деспотизмом заставляют ее стонать. Наконец она осмеливается сбросить их иго и ограничивает верховную власть, установив выборность королей – источник всех бед, гражданских войн и анархии. Затем она принимает иностранных принцев, обогащающихся за ее счет, вводящих роскошь и падение нравов и готовящих Польшу к скорому полному краху. В последнем сне Ванда видит юного короля, коронованного женщиной[38], сидящего на троне из цветов со всеми атрибутами слабости и приверженности наслаждениям. Ему приходят поклониться искусства. Он словно спит на груди сладострастия, не замечая пропасти у своих ног, грозящей поглотить его, и туч, собравшихся над его головой. Сверкает молния. В ее свете из тучи вылетают три черных орла и набрасываются на белого орла, который после безуспешной борьбы против них падает под их соединенными ударами и становится их добычей. Гремит гром, сверкает молния, трон рушится и исчезает в разверзшейся бездне. Его сменяет гробница, окруженная руинами, и глубокая тьма укрыла своим покрывалом это мрачное место. Внезапно появляется гений, лучащийся славой; он быстро летит, оставляя позади себя длинный светящийся след. Над его головой парит золотой орел, ни одно препятствие его не останавливает. Он повелевает, и всё склоняется перед ним; тьма рассеивается при его приближении. Он открывает гробницу и оживляет женщину с красивым и благородным лицом…»

Господин д'Идевиль читал мою короткую рукопись, издавая время от времени восклицания, на которые я не обращала внимания, будучи полностью поглощена разговором со слугой, турком по рождению, но окрещенным, который только что приехал из деревни с новостями от моего брата, огромной коробкой великолепных гвоздик, свежего масла и других лакомств, заставивших меня плясать от радости. Наконец Калзибаша сказал мне, что расположенное на границе с Курляндией имение Ракишки, известное своим производством льна, совершенно не пострадало при прохождении войск, поскольку маршал Макдональд поддерживает в своем корпусе строжайшую дисциплину. Счастливая от всех этих известий, я радостно воскликнула:

– Ах! Мадемуазель Таффен, как они счастливы там, что не видели ни одного француза!

Господин д'Идевиль прервал чтение.

– О, как нас здесь любят, – сказал он.

Я, немного смутившись, поправилась:

– Не французов, а солдат.

– Да, да, я понимаю: мародеров.

А они были всех наций, не только французы.

Дочитав, он настоятельно просил у меня разрешения взять брошюрку.

– Я адресовала ее матери, – ответила я господину д'Идевилю, – и никто еще не читал ее.

– Я вам ее верну, будьте уверены.

– Но что вы хотите с ней сделать, – теперь, когда ее прочли? – спросила мадемуазель Таффен.

– У меня есть идея.

Я согласилась, чтобы не казалось, будто я придаю этому делу больше значения, чем оно заслуживает.

Я любила отдыхать от шумных событий, гуляя в одиночестве с моей компаньонкой. Садилась на берегу реки и смотрела на зеркальные волны, торопливо бегущие по течению. Так я отдыхала от суеты, в которой вынуждена была жить с некоторых пор и которая совсем не подходила к моей мечтательной натуре. Там я забывала о политических событиях, следовавших одно за другим с той же быстротой, что и волны, бежавшие у моих ног; все эти армии, нации, как сказано в Писании: «Одни придут издалека; и вот, одни от севера и моря, а другие из земли Синим»[39]. И государи Александр и Наполеон!

Все эти мысли вызывали у меня несказанную грусть (это было предчувствие), но я находила в них больше прелести, чем в водовороте светского общества, поддерживаемом и возбуждаемом фривольностью нравов, бездельем и тщеславием. Я была счастлива уйти в себя, а сколько есть людей, боящихся задуматься! Мне их жаль. Для меня меланхолия самое приятное состояние, и я предпочитала ее веселью, хотя и не говорила об этом вслух, ибо меня сочли бы романтической особой, к моему огорчению.

Однажды вечером, когда возвращалась с одной из таких прогулок в одиночестве и борьба мыслей, видимо, отражалась на моем лице, я услышала, как один солдат сказал своему товарищу:

– Гляди: умирающая девственница!

Это высказывание вызвало смех у мадемуазель Таффен.