Остроумие и беседа графа де Нарбонна. – Он знакомится с автором. – Праздник, устроенный в честь Наполеона графом Пацем

С графом де Нарбонном я познакомилась на танцевальном вечере с чаем и ситным хлебом.

Я еще неважно себя чувствовала и потому не танцевала. Граф де Нарбонн сказал моей тетке, глядя на меня:

– Не могли бы вы попросить тех господ уговорить эту юную особу потанцевать?

Я была задета и попросила тетушку передать, что не нуждаюсь в посредниках.

Тетка рассмеялась.

– Вы не знаете господина де Нарбонна, он забавляется, поддразнивая дам.

Этот способ не принес ему успеха в Вене у чопорных австрийских дам; я же купилась на него сразу.

Когда я танцевала, он подошел ко мне и сказал:

– Постарайтесь двигаться изящнее и не с таким унылым видом.

– Я сделаю все от меня зависящее, господин граф, но, боюсь, ничего не получится.

Он со смехом сказал, что я – мёд для французских мух.

На прогулке по ботаническому саду он сорвал для меня множество роз и сказал: «О, как этот профессор, если он видит меня в окно, должен проклинать французский мундир, позволяющий себе делать подобные опустошения». Потом он намеревался выдать меня замуж за француза, но, по его словам, не знал ни одного, который был бы меня достоин. Мне кажется, я могла бы выйти за него, настолько любезным и остроумным его находила. Он был красивым стариком с благородным лицом с правильными чертами, белой кожей и большими черными глазами; говорили, будто он сын Людовика XV.

Господин де Нарбонн умел пикантно пошутить. Однажды зашел разговор о госпоже Г*** и ее дочери, непрерывно осаждавших герцога Бассано[33], которого из-за этого прозвали мучеником.

– Какой же он мученик? Он настоящий пророк! Разве вы не видите, что он находится во рву с дикими зверями?[34]

Герцог Бассано поручил моему кузену Пацу устроить бал, чтобы отпраздновать акт о Конфедерации[35]; в тот же день в кафедральном соборе торжественно отслужили Те Deum[36], на который все пришли с кокардами национальных цветов. Я придумала для моего туалета менее уродливое использование этого триколора… Я надела белое креповое платье, украшенное натуральными васильками, красными гвоздиками и белыми левкоями. Мой кузен из патриотических соображений восхищался этой идеей, которую Рустем, мой учитель рисования и профессор университета, объявил артистической.

Прежде чем заняться туалетом, я вышла на улицу вместе с мадемуазель Таффен и моими служанками, чтобы посмотреть на иллюминацию дворца, транспаранты и пр. На одном был очень похоже изображен Наполеон, снимающий оковы с Польши, представленной в виде полулежащей в могиле, а снизу был текст: «Мститель пришел, учитесь дрожать». На другом был золотой орел с польским и литовским гербами на груди.

На улице была толпа. Я слышала вокруг себя: какая хорошенькая девушка, какая очаровательная головка. Очевидно, было плохо видно. Меня охватил страх; я схватила за руку мадемуазель Таффен и быстро вернулась во дворец.

На этом балу блистала моя тетушка. Я же укрылась в углу бальной залы. Граф де Нарбонн подошел, чтобы сказать мне, что я здесь на своем месте, потому что очень мрачная особа и должна оставаться здесь в ссылке до окончания вечера.

– Я льщу себя надеждой, господин граф, что вы проявите милосердие и останетесь поскучать со мной.

Но тетушка пришла, чтобы вытащить меня оттуда и позвать вместе со многими дамами идти встречать Наполеона, о приезде которого было объявлено. Штатских лиц редко удостаивали подобной чести, о чем я, узнав за несколько часов до бала от графа де Нарбонна, рассказала кузену.

По первому знаку все эти герцоги и маршалы, с испуганными и, по правде сказать, очень смешными физиономиями, сломя голову бросились навстречу императору. Нас заставили быстро спуститься по лестнице; любовь к родине побуждает совершать поистине странные поступки!

Наполеон приехал в карете, сопровождаемый обер-шталмейстером, господином де Коленкуром, ехавшим верхом. Ему принесли подножку, словно земля была недостойна того, чтобы на нее ступала императорская нога; он поднялся по лестнице под крики «Да здравствует император!», продолжавшиеся до гостиной. Музыка играла любимую им песенку Гре-три: «Где может быть лучше, чем в лоне родной семьи». Он обошел присутствующих дам и сразу узнал меня.

– А! Это вы, придворная дама. – И обратился к мадемуазель Гедройц: – У вас ведь тоже есть шифр. Почему вы его не надели?

Мадемуазель Гедройц пустилась в долгие рассуждения, из которых я уловила слова «родина», «обстоятельства» и т. п.

Он ответил:

– Ну почему же? Можно быть хорошей полькой и носить шифр.

И расхохотался, с понимающим видом глядя на меня и показывая прекрасные зубы. Потом он добавил, что император Александр был очень любезен, даровав нам это отличие.

Как только стало известно одобрительное отношение господина, на меня посыпались комплименты продемонстрированной мною твердости. Лицо Наполеона становилось приятным, когда освещалось его красивой улыбкой, а вблизи даже его бледность не была какой-то особенной. Странно то, что его лицо говорило больше о доброте, чем об уме. Госпожа Абрамович была права, что здесь и стены имеют уши и пересказывают услышанное. Наполеон был в курсе мельчайших мелочей. Он подошел к моей тетушке и ее подруге и сказал:

– Мне известно, что вы обе хотите развестись. В таком случае поспешите, поскольку разводы скоро будут запрещены.

Начались танцы. Император сел в кресло, своего рода временный трон, поставленный на ковер, и оттолкнул ногой лежавшую на полу подушку. И правильно сделал, потому что это было очень смешно. Маршалы и другие сановники встали кругом возле кресла. Он пробыл на балу около двух часов.

Был подан ужин, удивительный по тем временам по изобилию и изысканности стола; шеф-повар моего отца, руководивший его приготовлением, сотворил настоящее чудо за отпущенный ему небольшой срок. Тетушка позже рассказала мне, что, когда она направлялась на бал, какой-то человек на улице упал в обморок и умер от голода. Это ужасно! Роскошь и нищета! Какой контраст! И из этого состоит наш мир.

После окончания бала мне, с целью меня развлечь, предложили конную прогулку, но у меня хватило благоразумия отказаться, однако заснула я лишь в два часа. Граф де Нарбонн предлагал мне свою лошадь, очень спокойную, по его уверениям. Проблема заключалась не в этом, поскольку я была отличной наездницей, с четырнадцати лет ездившей на разных лошадях, чтобы стать Жанной д'Арк. Я сходила по ним с ума, лишалась сна и аппетита, не чувствовала жажды и вскакивала в четыре часа утра, если предстояла конная прогулка. Моя гувернантка говорила мне:

– Ах, мое бедное дитя, как меня пугают эти ваши сильные страсти.

Так вот! Она ошибалась, ибо у меня была единственная страсть – к лошадям. Я всегда запрещала берейтору, выезжавшему наших лошадей, садиться на мою. Эта лошадь от природы была очень горячей, прекрасно брала барьеры. Отец ругал берейтора, а этот предатель выдавал меня:

– Барышня запретила садиться на ее коня.

И тогда ругать начинали барышню.

– Вы не угомонитесь, пока не сломаете себе шею, – говорил мне отец. И еще он называл меня Казаком.

К огромному моему сожалению, с началом кампании отец отдал всех своих верховых лошадей адъютантам императора Александра, а генералу Косаков-скому подарил такого красивого скакуна, что его заметил сам Наполеон, – этим все сказано. Все лошади были с собственного конного завода отца. Конь генерала Косаковского прошел Русскую кампанию, затем Французскую и вернулся, чтобы мирно завершить свою карьеру и умереть от старости у своего хозяина, который приказал воздвигнуть для него в парке монумент с почетной надписью о его военных заслугах.

Все господа наполеоновского двора уверяли нас на балу, что император пребывал в прекрасном настроении и был очень любезен. Я молчала. Наполеону было бессмысленно соперничать в салонах с Александром, который был сама любезность, так же как Александру противостоять гению и таланту Наполеона на поле боя.