Представление литовской знати при дворе Наполеона. – Соболя для королевы Неаполитанской. – Голод в Вильне

Надо сказать, что император Александр совершил мудрый и тонкий дипломатический шаг, проведя в Литве довольно много времени перед кампанией 1812 года. Он завоевал все сердца своими добротой, изяществом, любезностью. Служившие ему поляки – Любомирские, Браницкие, Потоцкие, Грабовские – говорили: «Это наша родина!» Вместе с тем какой смысл был погибать и разоряться на службе у Наполеона? Сомнение охлаждало пыл. О, если бы Наполеон, вместо того чтобы заключить Тильзитский мир, пошел бы прямо на Литву, когда русская армия была измотана, когда Александра не знали, когда все головы кружились от создания герцогства Варшавского, когда во всех сердцах кипел патриотизм, Наполеону было достаточно лишь появиться, чтобы поднять, как говорили, всеобщее ополчение. Хотя я была тогда совсем юной, но помню, какой энтузиазм возбудило в Вильне присутствие в городе французских пленных, взятых зимой уж не помню в каком сражении в Пруссии. Уличные продавцы яблок и бубликов не хотели брать у французских солдат деньги за свой товар; извозчики слезали с облучков, чтобы поделиться своими припасами.

В просторном доме, где жил мой отец, содержались десятка три пленных офицеров. Отец до самого их отъезда дважды в день посылал им, на французский манер, еду на серебряной посуде. Мой брат, в качестве особой милости, добился разрешения навещать пленных по вечерам, привел одного из них, саперного офицера Жоэра, в дом и вел с ним очень интересные беседы, а моя сестра придумала подарить ему красную ленточку Почетного легиона взамен его истершейся и выцветшей.

В день, назначенный для отъезда пленных, у нас было нечто вроде ярмарки одежды, белья, всевозможных вещей, присланных отовсюду в подарок французам, которые, кажется, разыграли их в лотерею. Двор, очень просторный, был заполнен людьми и присланными бесплатно виленскими каретниками для пленных широкими санями, на которых те проехали много верст. Отец принимал прощальный визит и благодарности от офицеров и незаметно сунул им весьма увесистый кошелек с монетами. Но он проявил благоразумную предосторожность, отправив деньги также и в русский госпиталь. Что не помешало генерал-губернатору Корсакову, впрочем весьма приличному человеку, упрекать моего отца за устройство скандала и угрожать ему ссылкой в Сибирь, правда, в собственной карете. Отец, которого император Павел уже заставил совершить подобное путешествие и проживший год в Казани, тем не менее ответил:

– Генерал, отправьте меня прямиком в Петербург. Император не станет бранить меня за милосердие, проявленное к пленным.

И этим все закончилось.

Принимая депутацию, Наполеон сказал:

– Я полагал, что взятие Вильны будет стоить мне тридцать тысяч человек. Почему же русские не пожелали дать сражение? У них для этого было достаточно места.

Кто-то из присутствующих глупо ответил:

– Потому что они боятся вашего величества.

Отец рассказывал, что на приеме Наполеону наговорили невероятное количество глупостей; после каждой новой он отступал на шаг, словно укушенный осой.

Он прошел мимо отца, не соизволив сказать ни слова, хотя отец был одет с отличной изысканностью, а внешне поразительно походил на покойного польского короля Станислава Понятовского, которому он подражал даже в присутствии самого короля, которого это забавляло, в то время как сам он старался копировать Людовика XV. Также мой отец был единственным из собравшихся, на ком была голубая лента ордена Белого орла.

Неаполитанский же король, напротив, был очень любезен с моим отцом. Я заметила его во дворе особняка в его причудливой форме, желтых сапогах и с «петушиным», как его называл маршал Ланн, султаном. Он прислал ко мне генерала Аксамитовского, своего адъютанта и толмача, чтобы попросить меня найти для королевы красивую меховую накидку, которую он обещал ей прислать из первого же взятого русского города. Я обратилась с вопросом ко многим меховщикам. Они спросили меня, для себя ли я ее ищу, и, получив мой ответ, не прислали мне никаких мехов. Вот так исчезло доверие общества к французам. Передать королю подобный ответ было невозможно. Я ограничилась тем, что велела передать, что Вильна отнюдь не первый русский город и что его величеству следует отправиться за мехами дальше.

В день отъезда Мюрата, пока грузили его повозки, я увидела, что на них кладут наши прекрасные матрасы из зеленого штофа, и быстро отправила горничную потребовать их назад, что и было достигнуто без каких бы то ни было затруднений. Возможно, Мюрат, в качестве неаполитанского короля, возил с собой какого-нибудь лаццарони. Генерал Аксамитовский пришел вместе с генералом Бельяром поблагодарить за гостеприимство, и первый из них сообщил мне, что моего отца оговорили в глазах Наполеона, в связи с чем его имя было вычеркнуто из списка граждан, удостоенных приема, но король приказал его вписать снова и отправил список Наполеону; наконец, чтобы продемонстрировать свое расположение, он приказал сохранить этот дворец для себя и освободить его от занятия каким-либо армейским штабом. Эти господа попросили меня сыграть на пианино; я согласилась, и они рассказали об этом королю, который им сказал, что они счастливцы и что если бы он знал, то спрятался бы за дверью, чтобы послушать меня. Конечно, оно того стоило.

Тем временем моего отца повсюду искали. Аксамитовский вернулся сказать мне, что король теряет терпение и что ждут только его, чтобы сесть по коням; и, дабы не повредить интересам отца, мне следует заменить его и попросить у короля распоряжений. «Ради бога, ступайте!»

Мешкать было нельзя. Я набрасываю на плечи кашемировую шаль, чтобы скрыть мой утренний, слишком небрежный туалет, и вот мадемуазель Таффен, француженка-компаньонка, которую мне дали, бледная, словно смерть, отказывается сопровождать меня, говоря, что это лишь предлог, чтобы показать королю красивую женщину. Аксамитовскому стоило больших трудов убедить ее пойти со мной. Поскольку дождь лил как из ведра, я указала на дверь, соединяющую два корпуса дворца, но ни у консьержа, ни у кого бы то ни было еще не оказалось ключа. Это позволило мне выиграть время. Пришел мой отец и поспешил к королю, который принял его с большой добротой и сделал приятный комплимент относительно меня: он узнал, что красота у меня соединяется с талантом и что ему хотелось бы увидеть меня; наконец, он отрядил своего адъютанта, чтобы проводить моего отца к графу де Нарбону. Самое смешное, что я стояла у окна, выходящего на улицу, и Мюрат, верхом на лошади, въехал во двор и изящно поклонился моим служанкам, смотревшим на двор. В тот же день я увидела проезжавшего верхом знаменитого Наполеона, заставлявшего дрожать всю Европу. Издалека лицо его показалось мне суровым, словно античный бюст, и цвета пожелтевшего мрамора; треуголка и корона шли ему меньше, чем лавровый венок.

В Вильне начал ощущаться голод. Однако моя тетушка и ее подруга, красавица госпожа Баго, получили приглашение на ужин к маршалу Лефевру, который предложил госпоже Баго выйти за его сына, обещая им на расходы миллион в год. Вместо брака этого молодого человека в Вильне ждала смерть: во время отступления он умер, кажется, от тифа.

Я чувствовала себя очень нездоровой. Все булочники города обязаны были обслуживать только войска, и нам, отцу и мне, пришлось есть черный хлеб, выпекавшийся для прислуги дома на кухне. Хорошо еще, что был хоть такой! А многие люди ходили выпрашивать его.