Разговор Наполеона с польской депутацией. – Постоянство и обманутая верность поляков

Наполеон на торжественной аудиенции, данной депутации из Варшавы, говорил, по своему обыкновению, расплывчатыми выражениями, не сообщая ничего конкретного, не объявляя никакого решения.

«В Варшаве собирается сейм для выборов короля. А где королевство?», «Не рассчитывайте на Галицию. Я не могу действовать во вред интересам моих союзников – императора Австрии и короля Пруссии (если бы они хотя бы были ему верны!). В восстановлении своей страны поляки должны рассчитывать только на самих себя. Я читал в книгах по истории Польши, что в случае крайней необходимости вы созывали Посполитство – всеобщее ополчение».

Очевидно, Наполеон хотел возбудить общее движение, не давая ни единой гарантии. Уже достаточно времени несчастные поляки преданно служили амбициям Наполеона, орошая своей кровью Германию, Италию, Сан-Доминго, Испанию – всюду, где было наиболее опасно, рушили бастионы наконечниками своих пик; всегда сражаясь и умирая за чужое для них дело, но до самой смерти оставаясь верными одной и той же идее, одной надежде, которая так и не осуществилась… никогда. А зависело это от одного лишь Наполеона! Да, если бы Наполеон был политиком столь же великим, как полководцем, он бы сделался повелителем мира. К нему можно применить это высказывание: «Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не умеешь пользоваться победой». В политике полумеры всегда приносят несчастья. Наполеону следовало исполнить свою роль завоевателя. Вместо этого, щадя противника, побежденного силой и доблестью его армий и его несравненным гением, он приобретал лишь фальшивых союзников, готовых покинуть его в трудный момент и постоянно носящих в своих сердцах нанесенную их самолюбию кровоточащую рану, которая никогда не зарубцовывается, особенно в политике. Разве австрийцы и пруссаки не предали его в этой памятной кампании 1812 года!

Будучи великодушным и милосердным победителем, он рассчитывал на благодарность. Какое заблуждение! В интересах своего могущества и своей славы, Наполеону следовало бы восстановить Польшу на обломках Пруссии, урезав последнюю до размеров маркграфства Бранденбургского и Померании, которые были вассалами Речи Посполитой и приносили оммаж[20] ее королю. Voe victis![21]

Прошу прощения у пруссаков, но, как полька, а я родилась таковой, и это качество у меня никогда не отнять, как и факт крещения, я всегда буду смертельно зла на Пруссию, нанесшую первый удар свободе и независимости моей родины. Разумеется, следовало бы отобрать Галицию у Австрии, ослабить эту державу, решительно воздерживаясь от какого бы то ни было союза с нею; мы видели печальные результаты брачного союза с Марией-Луизой. Насколько же великий человек может быть подвержен слабости тщеславия! А ведь Наполеон был в достаточной мере окружен блеском славы, чтобы создать из него ореол для женщины, которую выбрал бы в любом классе общества, но во Франции, не ища ее среди покрытых плесенью пергаментов, под ржавой короной Габсбургского дома.

О, насколько лучше нынешний Наполеон понял политические выгоды и собственное счастье при выборе своей благородной и прекрасной супруги![22]

Наполеону также следовало бы отобрать у России то, что она не завоевала, а нечестно приобрела у Польши; и император Александр ради сохранения мира и свободы торговли был готов на большие уступки. Следовало восстановить Польшу более обширной, чем она была, объединив ее с Саксонией, правящая династия которой оказалась единственной среди правящих домов, кто до конца оставался верен Наполеону в счастье и в горе. Тогда он создал бы несокрушимую крепость против вторжений с севера, и никогда ни казаки, ни англичане не зажгли бы костры своих бивуаков из деревьев Булонского леса. Им пришлось бы перешагнуть через тела двадцати миллионов поляков, для которых благодарность – добродетель и страсть. А что вместо этого сделал великий человек? Неуклюжее маленькое герцогство Варшавское, впоследствии возведенное императором Александром в ранг обгрызенного королевства, которому в своих мечтах он намечал на будущее более широкие пределы. Об этом я расскажу позднее. Это тоже была полумера. Создав это маленькое королевство, даровав ему армию, конституцию, выборные палаты, воеводства и т. д. и т. п., он сделал либо слишком много, либо слишком мало. Он вызвал у России ревность к ее сестре Польше и не полностью удовлетворил чаяния поляков, видевших в этой заготовке королевства только часть своей родины.

Я часто спрашиваю себя: что несчастная Польша сделала Небу и людям, из-за чего была уничтожена при разделе 1796 года, и даже имя ее исчезло из списка европейских держав? Против Неба: поляки всегда показывали себя пылкими и верными католиками. Против людей: в политике, если это слово было вообще известно в Польше, поляки всегда отличались подлинной лояльностью в отношениях с соседними государствами, нисколько не пытались воспользоваться их ошибками, их несчастьями, всегда готовы были пролить свою кровь ради защиты христианства, и доказательство тому – битва за Вену и победы Яна Собеского[23]. Если бы этого героя поддержали, он прогнал бы турок из Европы, где, как говорит господин де Бональд[24], они лишь стояли лагерем, и Греция была бы освобождена в его царствование.

Важным предлогом для раздела Польши, этого лакомого пирога, как писала Екатерина II Вольтеру, для кабинетов держав-грабительниц был демагогический и буйный дух поляков. И что именно он не давал им установить стабильное правительство! Напротив, именно в этом был корень зла. Как три деспотические державы могли не страдать от принципов конституции 3 мая, заразной опасности для них из-за соседства Польши? Надо было задушить ее в зародыше. А что одна могла против трех? Пусть умрет! И это произошло.

Имел ли этот разбой оправдание в божественном праве? Я так не думаю. Как сказано в Десяти заповедях? Не пожелай добра ближнего своего. При разделе Польши обманули веру Марии-Терезии. Министр Кауниц убедил ее в том, что Австрия имеет давние права на Галицию. Что же касается Екатерины, достаточно было польстить ее тщеславию, что и сделал принц Генрих Прусский, и во время его пребывания в Санкт-Петербурге пирог был поделен… Политика монархов не основывается на Евангелии, этой книге, которая в малом своем объеме заключает все законы, принципы морали и справедливости, в книге, которая сохранится до конца времен, которая единственная будет жить, когда все прочие книги будут уничтожены, книге, по которой будут судить как простых смертных, так и правителей, обремененных грузом ответственности за свои народы; книге, наконец, пламенные слова которой будут вечно светить у подножия Креста, которая для нас и толкователь, и историк.

О, будь у поляков не скажу «смелость испанцев», ибо они никогда не испытывали недостатка в ней, но их упорная энергия могла отразить вторжение французов! Следовало начать с освобождения крестьян и вооружения их. Раб, крепостной, не имеет родины. Чего ради станет он проливать свою кровь за землю, которую поливает своим потом на благо господ! А что мог поделать Костюшко с горсткой своих храбрецов! Только умереть, если бы смерть приняла его жертву, воскликнув: «Finis Polonioe!»[25] Возродится ли когда-нибудь феникс из пепла? Эта тайна скрыта Провидением.

Надо сказать, что Испании помогала союзница – Англия, которая всегда демонстрировала равнодушие к судьбе Польши; поэтому в сердце моем навсегда поселилась ненависть к этой макиавеллистской державе, дамокловым мечом нависающей над Европой и готовой ради своих эгоистических интересов в любой момент выплеснуть на нее все возможные несчастья, вплоть до раздувания огня революций! Проклятье ей!

Решения Провидения непроницаемы. Франция и Англия пассивными зрительницами присутствуют при величайшем политическом преступлении, известном истории, – разделом Польши! И однако, они освободили Грецию от турецкого ига! И однако, Франция и Англия вооружились и отправились в крестовый поход на помощь почитателям полумесяца, истребителям христиан, против православного народа[26]. Позор века! Ричард Львиное Сердце, Филипп-Август, Людовик Святой! Вы, должно быть, содрогнулись под мрамором ваших холодных гробниц!

И кто бы мог подумать, что Сен-Жерменское предместье[27], такое фрондерское, не найдет слов для осуждения этого похода? Напротив, я слышала, как там выражали признательность императору за то, что он поднял в глазах Европы Францию, столь упавшую при Луи-Филиппе. Что при нашем большом населении, говорили мне, на сто тысяч человек больше или меньше, в сравнении со славой, завоеванной в этой кампании нашим оружием!

А ведь сто тысяч человек – это сто тысяч жизней, сто тысяч душ, исторгнутых из своих тел! Но словами о славе и чести, постоянно горящими в их сердцах, французов можно завести куда угодно. Будь я проповедником, всегда говорила бы о чести, чтобы вдыхать в моих прихожан чувство веры, доказывая им, что равнодушие к религиозным вопросам низводит человека до уровня насекомых, клещей, которые, ведомые животным инстинктом, ползают, живут и умирают на этом несущемся в бесконечность шаре из суши и воды, который мы горделиво называем нашим миром.

Но вернемся в печальный 1812 год.