Мой приезд в Москву совпал с визитом британской парламентской делегации, которая по приглашению правительства России посетила Петроград и Москву в январе 1912 года. Это была внушительная группа, возглавляемая спикером палаты общин. Лорд Амптхилл, лорд Дерби и лорд Уирдейл представляли пэров, генерал сэр Джеймс Вулф Муррей – армию, лорд Чарльз Бересфорд – флот, а четыре епископа – церковь. Были и многие другие – всего делегация насчитывала около восьмидесяти человек. В роли переводчика при ней состоял неповторимый и незаменимый Морис Баринг. К моменту прибытия в Москву несколько членов делегации по дороге отстали и возвратились домой. Гостеприимство Петрограда оказалось для них чрезмерным. Теперь оставшимся парламентариям предстояло пройти гораздо большее испытание гостеприимством москвичей – испытание, которое я должен был разделить с ними в полной мере.

По приезде на Брестский вокзал меня встретил Монтгомери Гроув, мой новый начальник. Он был в форме и спешил на балет, гала-представление, устроенное в честь английских гостей. Проинструктировав носильщика, что делать с моим багажом, он впихнул меня в сани, отвез в гостиницу «Метрополь», сунул несколько пригласительных билетов и унесся, чтобы успеть на мероприятие.

Немного огорошенный, но полный любопытства, я продолжил изучать новую обстановку. Гостиница была переполнена, и зарезервированная для меня комната находилась на самом последнем этаже. Большинство моих соседей были женщины, ярко накрашенные и безвкусно одетые, которые потеряли ко вновь прибывшему гостю всякий интерес, узнав посредством обстоятельных телефонных расспросов о моей наивности и скромных возможностях кошелька. В любом случае, даже если бы они захотели, вице-консулы в те времена не могли соревноваться с русскими купцами.

Когда я шел через вестибюль в ресторан, моими первыми впечатлениями были меха, от которых валит пар, толстые женщины и крупные откормленные мужчины; заметное подобострастие мелких служащих и добродушное хвастовство клиентов; огромное богатство и топорная неотесанность, но неотесанность достаточно экзотическая, чтобы рассеять отвращение. Я попал в царство, где деньги были единственным богом. И тем не менее бог рубля был более расточительным, более щедрым и менее суровым, чем бог доллара.

Сам ресторан представлял собой великолепие света и красок. Длинный зал с высоким потолком со всех сторон окружал балкон. Вдоль балкона располагались ярко освещенные окна и двери, которые вели в отдельные комнаты, называемые в России кабинетами. Там, скрытые от назойливых глаз, распутная юность и развращенная старость пили шампанское и сорили деньгами ради цыганских песен и цыганской любви. Я несправедлив к любимым мною цыганам. Их нравственные устои были крепче, чем у большинства людей. Они берегли себя для себя. Продажная любовь, которую я имею в виду, была австрийской, польской или еврейской.

Зал с лабиринтом небольших столов был заполнен офицерами в плохо скроенной форме, русскими купцами с надушенной бородой, заезжими немецкими коммерсантами с болезненным цветом лица и коротко стриженными волосами. И за каждым столом – женщина, на каждом столе – шампанское, плохое шампанское, двадцать пять шиллингов за бутылку. С одного конца этого зала располагался высокий помост с балюстрадой, на котором оркестранты, ослепительные в своих красных сюртуках, громко исполняли венский вальс с таким неистовством, что в нем тонули звуки вылетающих пробок из бутылок с шампанским и звон столовых приборов, и, наконец, звуки музыки заглушили все разговоры. А на небольших подмостках, построенных для него одного, мефистофельская фигура Кончика – дирижера оркестра, короля эстрадных скрипачей, который по странному закону, предписывающему, чтобы все дирижеры в России были иностранцами, был чехом.

Когда я выпил свой первый стакан водки и впервые съел икру так, как ее следует есть – на теплом калаче, – я понял, что нахожусь в новом мире, в котором примитивность и упадок уживаются друг с другом. Если бы сверхъестественным образом передо мной оказалась гадалка и предсказала мне, что семь лет спустя я вновь буду сидеть в этом зале один, отделенный от всех своих друзей, в окружении большевиков, что на том месте, где сейчас играет Кончик, Троцкий станет в моем присутствии обвинять союзников, я бы презрительно высмеял ее. И тем не менее именно здесь в 1918 году мне, приглашенному Троцким, было суждено впервые присутствовать на заседании большевистского Центрального исполнительного комитета и в первый и единственный раз обменяться рукопожатиями со Сталиным.

Однако в тот момент все мои мысли были обращены к Кончику. Бурные волны «Голубого Дуная» утихли. Из кабинета распорядились исполнить песню «Яс тобой не говорю», которую когда-то пела Панина, величайшая цыганская исполнительница. Под ее печальный мотив зал смолк, а Кончик – его глаза почти потерялись на жирном лице – заставил свою скрипку тихо и проникновенно петь и рыдать, и, наконец, ее звуки угасли до шепота отчаяния и безответной любви.

Бедный Кончик. В последний раз я видел его четыре года назад в Праге. Он играл в небольшом ресторане, где завсегдатаями были скучные дипломаты и флегматичные чешские горожане. Его сбережения уничтожила революция, последнее, что у него осталось, была его скрипка. От упоминания о России у него на глаза навернулись слезы.

Но в тот вечер в Москве он был королем в собственном дворце, и только с решимостью достойной похвалы (увы! я принимаю напрасные решения всякий раз, когда меняю обстановку), но и с естественной неохотой я потащился спать в одиннадцать часов. Я был вполне доволен Москвой. Чистый снег в свете звезд, хрустящий сухой мороз, звон колокольчиков на санях и необычная тишина заснеженных улиц заставили мой пульс биться чаще. Теперь музыка Кончика разбудила во мне новые ощущения, не давая увидеть недостатки жизни, которой было суждено подвергнуть и мое здоровье, и мой характер суровым испытаниям. Если быть совершенно правдивым, мой ранний уход из ресторана не был всецело связан с вновь приобретенным чувством долга. Ничего не зная о России, я предполагал, что теплая одежда будет необходима мне для защиты от холода. Поэтому я позаботился о самом теплом шерстяном белье. Так как зимой температура в помещениях у русских приближается к температуре турецких бань, то я испытывал сильный дискомфорт. После того первого вечера я убрал эти вещи подальше и больше с тех пор не надевал.

В течение следующих трех дней я пребывал в суматохе развлечений и даже еще не видел консульства. Вместо этого я безотлучно следовал по пятам делегации, обедая то с одной группой, то с другой, посещая монастыри и бега, бывая на гала-представлениях, пожимая руки длиннобородым генералам и обмениваясь высокопарными комплиментами на французском языке с женами московских купцов.

На третий день эта неистовая праздничная карусель завершилась колоссальным банкетом, который устроили братья Харитоненко, московские сахарные короли. Я описываю его подробно, потому что это удивительная картина той Москвы, которая существовала до войны и которой не будет больше никогда.

Дом Харитоненко представлял собой огромный дворец на берегу реки напротив Кремля.

Чтобы познакомиться с членами британской делегации, на банкет был приглашен каждый начальник, каждая знаменитость, каждый миллионер, и когда я приехал, то увидел толпу, подобную театральной очереди, толкающуюся на лестницах. Весь дом был украшен сказочной красоты цветами, привезенными прямо из Ниццы. Оркестры играли чуть ли не в каждом вестибюле.

Когда в конце концов я пробрался наверх, то очутился в толпе, в которой не был знаком ни с одним человеком. Сомневаюсь, обменялся ли я рукопожатиями с хозяином и хозяйкой дома. Ноу длинных узких столов десятки официантов подавали стоящим на ногах гостям водку и самые восхитительные закуски, как горячие, так и холодные. Я взял стакан водки и попробовал несколько незнакомых блюд. Они были превосходными. Потом один русский, говоривший по-английски, проявил сострадание к моему одиночеству, и я вместе с ним еще выпил водки и попробовал другие закуски. Уже давно прошло назначенное время обеда, но никто не трогался с места, и некоторое время спустя мне пришло в голову, что, возможно, в этой необычной стране люди обедают стоя. Я взял еще стакан водки и вторую порцию оленьего языка. Потом, когда мой голод был утолен, ко мне подошел ливрейный лакей и вручил карточку с планом стола, на котором было обозначено мое место, и через несколько минут огромная процессия направилась в обеденную залу. Я не хочу преувеличивать. Я правдиво говорю, что не могу вспомнить число блюд или марок разнообразных вин, их сопровождавших. Но ужин длился до одиннадцати часов вечера и утомил бы желудок великана. Моими ближайшими соседями за столом были мисс фон Мекк, дочь железнодорожного магната, и помощник командира корабля Каховский, который был прикомандирован к лорду Чарльзу Бересфорду.

Мисс фон Мекк прекрасно говорила по-английски, и под теплыми лучами ее обаяния моя застенчивость вскоре растаяла. Еще до середины ужина она просветила меня, обрисовав в общих чертах англо-русские отношения, английских и российских деятелей и дав краткую характеристику каждого человека, находившегося в зале. Также она подробно рассказала обо всех своих осуществившихся и неосуществившихся желаниях и честолюбивых замыслах.

Однако Каховский нервничал, и чувствовалось, что ему не по себе. Вскоре причина стала ясна. Во время ужина его вызвали куда-то, и он больше не вернулся. На следующий день я узнал, что он вышел поговорить по телефону со своей любовницей, женой губернатора, которая жила в Петрограде. Какое-то время они были в плохих отношениях, и, по внезапному наитию, она выбрала именно этот момент, чтобы сказать ему, что все между ними кончено. Тогда Каховский вытащил свой револьвер и, все еще держа трубку, пустил себе пулю в лоб. Все это было очень печально, очень по-русски, и сильно подействовало на лорда Чарльза Бересфорда. А как пример это самоубийство было немного опасно для молодого и чрезвычайно впечатлительного вице-консула.

Когда ужин, наконец, закончился, мы снова пошли наверх в другую обширную залу, где была построена сцена, на которой больше часа Гельцер, Мордкин и Балашова представляли для нас восхитительный балетный дивертисмент, а ведущий скрипач оркестра Большого театра Сибор играл для нас ноктюрны Шопена.

Сколько стоил такой вечер, я не знаю. Для меня он закончился не раньше, чем настало утро. После концерта были танцы. Что касается меня, это не был удачный эксперимент, и, что довольно странно, в те времена русские были плохими танцорами на балах. Настойчиво держась рядом с готовой помочь мисс фон Мекк, я опять направился в обеденную залу, где продолжался бесконечный ужин. Здесь я познакомился с сыном хозяина дома, юным круглолицым мальчиком, еще подростком, у которого уже в этом возрасте проявлялись признаки тучности благодаря хорошей жизни. Покраснев, он сообщил нам, что, после того как гости уйдут, мы услышим цыган. Мы составили небольшой заговор, собрали полдюжины родственных душ и в четыре часа утра отправились на тройках – собственных тройках, в которые были запряжены великолепные арабские кони, – в «Стрельну», царство Марии Николаевны.

Я и по сей день отчетливо вижу эти тройки, стоящие перед домом: меховые полости; маленькие головы возниц в меховых шапках, торчащие из огромных складок шуб, а сами они – как огромные пугала; прекрасные кони, грызущие удила; внизу – закованная в лед река, кажущаяся в лунном свете серебряной нитью, а сразу же перед нами – призрачные башни Кремля, стоящие как белые часовые у звездного лагеря ночи.

Мы заняли места – по двое в каждой тройке. Возницы тронули лошадей, и через мгновение мы уехали. Четыре мили мы летели с головокружительной быстротой по пустынным улицам, вверх по Тверской, мимо Брестского вокзала, мимо знаменитого ночного заведения «Яр», за Петровский парк, пока возницы с сосульками в бороде не подвезли нас к миниатюрному хрустальному дворцу, который назывался «Стрельна».

Как во сне, я последовал за всеми через Пальмовый двор, главную часть здания, и вошел в большой кабинет, стены которого были обшиты сосной, а в открытом камине бушевал огонь. Владелец потирал руки и кланялся. Метрдотель поклонился, не потирая рук. Официанты в белой униформе поклонились еще ниже и стали молча выполнять каждый свое дело. Через несколько мгновений комната была приготовлена для великолепной церемонии. Мы, гости, сидели за большим столом у огня. Перед нами было открытое пространство, а за ним – полукруг из стульев для цыган. Официант принес шампанское, а затем вышла Мария Николаевна в сопровождении восьми цыган, четверых мужчин с гитарами и четырех грациозных девушек с глазами как ягоды терновника. И мужчины, и женщины были в традиционном цыганском наряде: мужчины – в белых парчовых русских рубахах и цветных штанах, а девушки – в цветастых шелковых платьях и красных шелковых платках, повязанных вокруг головы.

Когда я впервые увидел ее в ту ночь, Мария Николаевна была пухлой, крупной женщиной лет сорока. На ее лице были морщины, а в больших серых глазах – задумчивая грусть. Когда она отдыхала, она выглядела старой и одинокой женщиной, но когда она начинала говорить, морщины на ее лице исчезали в улыбке, и чувствовался огромный запас силы, которую она могла вызвать по своему желанию. Циник скажет, что ее задачей в жизни было собирать глупых и, желательно, богатых молодых людей, петь для них и заставлять пить шампанское, которое лилось рекой, до тех пор, пока их состояние или состояние их отцов не переходило из их карманов в ее собственный. Может показаться, что здравый смысл на стороне циников, но в отношении Марии Николаевны к жизни не было ничего циничного. Она была артисткой – по-своему великой артисткой, – которая выкладывалась полностью за эти деньги, а ее доброта и щедрость к тем, кто был ее друзьями, шли прямо от сердца.

В ту ночь я впервые услышал, как она поет, и память о тех потрясающих глубоких звуках, которые являются тайной лучших цыганских певиц, останется со мной до самой моей смерти. В ту ночь я также выпил свою первую чарочку за ее пение. Для новичка это довольно трудное испытание. Большой бокал шампанского заполняется до краев. Поющий цыган ставит его на блюдо и, стоя перед гостем, который должен выпить чарочку, поет такие слова:

Последние четыре строчки с нарастающим неистовством поет хором вся труппа. Потом певец подходит к гостю, которого он чествует, и подает ему блюдо. Тот берет бокал, низко кланяется, выпрямляется, а затем выпивает наполненный бокал одним глотком и ставит его назад на блюдо донышком кверху, чтобы показать, что в нем не осталось ни капли.

Это глубоко личный ритуал. Произносится только имя гостя, и так как в русском языке нет имени Роберт, то Мария Николаевна окрестила меня Романом, что является его русским эквивалентом. И Романом или Ромочкой я так и остался с тех пор для своих русских друзей.

Однако искусство Марии Николаевны, как я понял уже тогда, стояло гораздо выше, чем пение простых песен-тостов. Когда она пела одна, ее голос был то страстным, то умоляющим, а потом тонул в бесконечной грусти, и мое сердце таяло. Эта цыганская музыка, на самом деле более опьяняющая, более опасная, чем опиум, или женщины, или алкоголь. И хотя шампанское является необходимым дополнением к этому развлечению, в ней звучит такая печаль, которая почти непреодолима для славян и кельтов. Гораздо лучше слов она выражает сдерживаемые и подавляемые желания людей. Она вызывает сладостную меланхолию, наполовину лирическую, наполовину чувственную. В ней есть что-то от бескрайних просторов русской степи. Она является полной противоположностью всего англосаксонского. Эта музыка рушит все бастионы сдержанности. Она может довести человека до ростовщиков и даже до преступления. Конечно, это самая примитивная из всех видов музыки, по своей привлекательности в чем-то похожая на негритянские спиричуэле (да простит меня дух Марии Николаевны за это кощунственное сравнение). И она очень дорого стоит. Ей я обязан большей частью своих долгов. И тем не менее если бы у меня были тысячи и желание их промотать, то ни в Нью-Йорке, ни в Париже, ни в Берлине, ни в Лондоне – на самом деле нигде в мире нет такого развлечения, которое я выбрал бы и предпочел вечеру с цыганами в «Стрельне» в Москве или на «Вилле Роде» в Петрограде. Это единственный вид развлечений, который мне так и не наскучил и который, если я поддавался искушению, меня неизменно очаровывал.

Было бы глупо притворяться, что мое понимание цыганской музыки началось в тот первый вечер или, скорее, в то раннее утро в «Стрельне». Не зная ни слова по-русски, я был, по правде говоря, немного смущен. Я не знал своих спутников настолько хорошо, чтобы позволить себе отпустить вожжи своего кельтского темперамента, и от жары в комнате и сладкого шампанского у меня заболела голова. Поэтому я не жалел, когда в шесть часов утра вечеринка закончилась и мы отправились домой. Тогда-то я и открыл для себя врожденную хитрость русского человека. И в Петрограде, и в Москве у него есть места для развлечений далеко за городом не для какой-то дурной или безнравственной цели, а просто для того, чтобы поездка домой могла излечить его от последствий пирушки. В России не распространена такая вещь, как путешествие автостопом. Бодрящий сухой зимний воздух является тем единственным тонизирующим средством, которое и необходимо. К тому времени, когда я добрался до своей гостиницы, я был уже готов начать все сначала.

Россия тех первых трех дней моего пребывания в Москве кончилась навсегда. Я не знаю, что стало с мисс фон Мекк. В 1930 году ее отец, почти семидесятилетний старик, был расстрелян большевиками как опасный контрреволюционер. Супруги Харитоненко умерли. Умер и их сын. Их старшая дочь сейчас живет в двухкомнатной квартире без прислуги в Мюнхене. В 1930 году она приезжала в Англию, чтобы заявить протест лорду Томсону, которого она принимала в своем доме в России, в связи с покупкой британским правительством дома ее отца. В этом доме в настоящее время размещается посольство Великобритании в Москве. Сначала оно было конфисковано большевиками, а затем продано ими правительству его величества.

На следующий день ко всеобщему облегчению делегация уехала в Англию. Мне суждено было пережить еще одно приключение, прежде чем она покинула российскую землю. Когда поезд, возвращавший ее назад к здравому смыслу, въехал поздно вечером в Смоленск, на платформе стояла делегация российского духовенства с местным епископом во главе. Они пришли с хлебом-солью, чтобы приветствовать английских епископов. Они нашли темные вагоны с задернутыми шторками. Несчастные англичане с помощью сна преодолевали последствия десяти дней нескончаемых банкетов. Но русские были настойчивы. Они стояли на холоде, чтобы увидеть английского епископа, и они его непременно увидят, даже если он будет в ночной рубашке. Наконец, проводник, устрашенный больше своим духовенством, чем перспективой быть проклятым иностранцами, разбудил Мориса Баринга. Этот великий человек повел себя адекватно ситуации, и развязка наступила быстро. Высунув голову из окна, он обратился к священнослужителям, как можно лучше выговаривая русские слова.

– Идите с миром! – прокричал он. – Епископы спят. – А затем, чтобы расставить все точки над «1», доверительно, но твердо добавил: – Они все пьяны.