В тот же вечер я уехал в Шотландию и на протяжении следующих четырех недель приятно проводил время, занимаясь рыбалкой на реке Спей и охотясь на куропаток в охотничьих угодьях моей бабушки. По мере того как приближался сентябрь, у меня начались приливы смутного беспокойства. Я уже подготовил родителей к разочарованию, которое, по моим подсчетам, их непременно постигнет. Мой пессимизм никак не уменьшил их тревогу за мое будущее. В частности, бабушка так и продолжала считать меня повесой, не имеющим права на все хорошее в жизни. Если я за обедом тянулся за вторым стаканом портвейна, то непременно встречал ее осуждающий взгляд. Я жил в атмосфере тревожного неодобрения и, покорившись перспективе своего неизбежного возвращения на Восток к занятиям каучукового плантатора, старался извлечь как можно больше удовольствий из последней возможности пожить в роскоши, подобно осужденному, который ест обильный завтрак перед казнью.
Второго сентября, в этот благословенный день моего второго рождения, я отправился в соседний город поиграть в гольф. Когда я был уже около третьей лунки, послышался дикий крик. Я поднял глаза от мяча и увидел двоих младших братьев, несущихся на велосипедах по гористым склонам. Норман, которому впоследствии было суждено погибнуть славной смертью в Лосе, исчез в канаве. Переднее колесо велосипеда погнулось, но его лицо сияло от возбуждения. Норман победно размахивал в воздухе какой-то бумагой.
– Тебя взяли, – задыхаясь, проговорил он. – Ты первый!
Я взял из рук брата бумагу. Это было правдой, в письме черным по белому было написано: первый господин Р.Х. Брюс Локкарт. В листе с оценками было сказано, что я опередил всех на семнадцать баллов. Пятьдесят баллов поделили первые четыре кандидата. Я плохо сдал немецкий, который, без сомнения, был для меня самым выигрышным предметом. Благодаря одному баллу я сдал математику, был вторым на экзамене по праву и первым на экзамене по политэкономии. За эссе на французском языке я получил на тридцать пять баллов больше любого другого кандидата, а на экзамене по французскому устному я заработал девяносто девять баллов из ста. Эти пожилые француженки сделали свое дело. Не знаю, живы ли они еще. Я так и не узнал, как их зовут. Но за тот ущерб, который я нанес мощи, величию и власти Британской империи на своей официальной должности, они, и только они одни должны нести полную ответственность.
Я бросил игру и возвратился домой, чтобы объявить радостную весть родителям. Они недавно отпраздновали серебряную свадьбу, и большинство моих многочисленных родственников собрались ради этого события. Мне был оказан поистине потрясающий прием. Никогда до этого дня и никогда с тех пор я не чувствовал себя таким абсолютно добродетельным. Конверт без штампа с надписью «На службу его величества» произвел молниеносную перемену в моей жизни, и за одну ночь я из рядов никчемных людей попал в ряды героев Валгаллы (в скандинавских мифах рай, куда попадают воины, погибшие в битве. – Примеч. пер.). Бабушка прижала меня к своей большой груди и с непогрешимостью истинно великого человека решительно объявила, что она всегда верила в мой успех. Она послала за своей сумкой и очками и выписала мне чек на сто фунтов. Ее пример был заразительным, и в тот день я собрал почти двести фунтов в качестве подарков. Спустя несколько дней с этой нетронутой суммой я уехал в Лондон, чтобы приступить к своим официальным обязанностям в министерстве иностранных дел.
В тот год министерство иностранных дел сильно отличалось от того учреждения, каким оно стало сейчас. Тогда это было само изящество и непринужденность. Теперь же оно напоминает кроличий садок, переполненный машинистками в очочках и серьезными на вид, довольно плохо одетыми молодыми людьми. В 1911 году там еще сидели пожилые джентльмены, которые изящно писали перьевыми ручками. От молодых составителей проектов документов еще требовался определенный уровень каллиграфии и скрупулезное соблюдение полей. Во всем остальном это было неспешное и нескучное существование, подкрепленное установленными часами работы и большим обеденным перерывом. Рабочий день был дольше, чем в сравнении Пальмерсона с фонтанами на Трафальгарской площади, которые «били с десяти до четырех», но он не был утомительным. Да и целиком работе он не был посвящен. В отделе, к которому меня прикомандировали, процветал настольный крикет под умелым руководством талантливого Гая Локока, который в настоящее время возглавляет Федерацию британской промышленности.
Война и промышленность лорда Керзона уничтожили эту тихую, спокойную заводь в несущейся реке жизни. Вдоль коридоров, в которых когда-то мы играли в футбол с постоянными дежурными министерства иностранных дел, теперь тянутся тяжелые шкафы с архивами. Число сотрудников удвоилось. Документы скапливаются в таком объеме, что добросовестный чиновник вынужден работать допоздна, чтобы закончить дневную работу. Рабочий день в министерстве иностранных дел в настоящее время длится дольше, чем в большинстве коммерческих учреждений. Министерство стало более демократичным и работает более эффективно.
В мое время в нем царил сильно развитый дух собственного превосходства. Это была обитель косных руководителей, надменно державшаяся поодаль от плебейских министерств на Уайтхолле. За казначейством в какой-то степени признавалось равенство. В конце концов даже жалованье послов подвергалось контролю казначейства. Мы справедливо известны своей практичностью. Еще нужно поискать англичанина, не готового засунуть себе в карман свою социальную гордость, если от этого действия его карману будет польза. К министерству торговли, с другой стороны, относились во многом так же, как к месту, где давят клопов. Поэтому на младших вице-консулов, чья главная задача состоит в том, чтобы стимулировать английскую торговлю за границей, смотрят как на никому не нужных незваных гостей. Их положение на службе представляло собой нечто вроде чистилища, расположенного между Небесами Первого отделения и Преисподней Второго.
В то время был заведен следующий порядок в отношении младших вице-консулов: прежде чем они приступали к работе за рубежом, от них требовалось провести три месяца в консульском и коммерческом отделах министерства иностранных дел. За исключением того, что это дало мне возможность познакомиться с некоторыми служащими этих отделов, работа там была пустой тратой времени. Ввиду такого официального отношения к торговле эти два отдела работали хуже всех в министерстве иностранных дел. Старшие служащие, которые руководили ими, были людьми, потерявшими всякое честолюбие и оставившими надежду на дальнейшее продвижение по службе. Это были последние ступени на пути к почетной отставке и пенсии.
Так как я стоял первым в новом списке вице-консулов, на испытательный срок меня послали в консульский отдел. Моим шефом был лорд Дафферин, добрый и щедрый человек. Он беспрерывно курил сигареты и выглядел – и был им в действительности – больным человеком. Единственным, чего он требовал от своих подчиненных, была аккуратность, а его единственной страстью были красные чернила. Первые две недели моего пребывания на работе представляли собой сущее страдание, сравнимое с первыми двумя неделями в частной школе, потому что со мной никто не разговаривал. Каждый день в одиннадцать часов я появлялся в офисе в самом жестком белом воротничке и обязательном коротком черном сюртуке и полосатых брюках и просматривал несколько писем от бедствующих английских подданных за границей. Время от времени я писал платежное поручение с требованием уплаты сумм, выделяемых английскими консулами сидящим на мели морякам. Однажды произошел эпизод, приведший меня в глубокое волнение. Пришло письмо, адресованное его величеству, которое начиналось словами «Дорогой король». Письмо было от юной семнадцатилетней девушки, которая поступила на службу к русскому помещику в Поволжье. Она жила на расстоянии многих миль от какой бы то ни было железнодорожной станции, и ее работодатель насильно принуждал ее к сексу в особо отвратительной форме. Этот горестный вопль из глуши был передан мне для ответа, и я пришел в ярость и негодование. Я написал вескую памятную записку, которая была одобрена с похвальной быстротой. Загудели телеграфные провода, было запрошено вмешательство посла его величества, и в течение тридцати шести часов девушка была освобождена и отправлена за государственный счет домой в Ирландию. Впервые в жизни я ощутил под своими пальцами пульс империи. Я почувствовал власть и должное воодушевление.
Но в целом дел было мало, и меня оставили в тяжком одиночестве. Каждый день я обедал в одиночку в «Корабле», так как не мог разделить свою трапезу с Кайе, коллегой по консульскому отделу, – наши обеденные часы не совпадали. Время от времени в коридорах я проходил мимо молчаливо великих и величественно молчаливых личностей, принадлежавших к иерархической структуре министерства иностранных дел. Тщетно я изучал их походку и манеры: длинные, загребающие шаги сэра Эдварда Грея, энергию автомата сэра Эйра Кроу, изящную элегантность сэра Иена Малкольма и тяжеловесную морскую походку сэра Виктора Уэлсли. Но в моей жизни они были лишь неопределенными и внушающими благоговейный страх тенями и особенно давали мне ощутить мою собственную незначительность.
Постепенно, когда я узнал Гая Локока получше, моя доля изменилась к лучшему. Мы стали вместе обедать. Вместе с сэром Джорджем Бьюкененом и Гарольдом Николсоном он был одним из немногих веллингтонцев в министерстве иностранных дел. Так как мои братья играли за «Мальборо»-колледж, я взял его на матч по регби между командами «Веллингтон»-колледжа и «Мальборо»-колледжа. Мы вместе играли в гольф, я был принят в ряды игроков в настольный крикет и стал большим специалистом. От Локока я услышал байки из истории отдела – удивительные рассказы о розыгрышах лорда Берти и других столпов ушедших времен. В ответ, склонный к откровениям, я рассказал ему историю своей жизни. Наша дружба развивалась столь стремительно, что через несколько недель я уже мог заставить его слушать очерки о жизни на Востоке, написанные мной, которые английские редакторы имели глупость отвергнуть. Без сомнения, он нашел этот спектакль более забавным, чем написание консульских памятных записок.
Это литературное развлечение, разумеется, при условии, что оно проходило в рабочие часы, привело к крутому повороту в моей судьбе. При обычном ходе событий по окончании шестинедельного пребывания в консульском отделе меня должны были бы перевести в коммерческий отдел под крыло сэра Алджернона Лоу, яростного сторонника дисциплины, перед которым все молодые сотрудники застывали в благоговейном страхе. Но в моем отделе произошли перемены. Лорд Дафферин заболел, и его временно заменил Дон Грегори, который тогда был младшим помощником. Тем временем разразился Агадирский кризис, и так как политический отдел работал с большим напряжением, численность нашего отдела сократили, чтобы оказать ему дополнительную помощь. Однажды днем, когда я был занят чтением Гаю Лококу особенно трогательной истории о католическом миссионере, работавшем на Востоке, в комнату вошел Дон Грегори. Вероятно, до его ушей долетело слово «католический».
– Что это? – спросил он в присущей ему приятной, довольно суетливой манере.
Гай объяснил:
– У нас в отделе есть литературный гений. – Он читает нам рассказ о католическом миссионере.
Грегори взял мою рукопись. На следующий день он пригласил меня к себе в гости на ужин. Я познакомился с госпожой Грегори, и она мне понравилась. Я рассказал о своей жизни на Востоке и дал ей для чтения другие рукописи. Я подарил ей парочку японских портретов, которые купил в Японии и о которых написал сентиментальный очерк. Через несколько дней меня опять пригласили на обед. Мое положение в отделе изменилось. Грегори стал давать мне больше работы. Короче, я стал его личным секретарем, а вскоре он послал за мной.
– У нас совершенно не хватает людей, – сказал он. – Вы ничего не выиграете, если отправитесь в коммерческий отдел или слишком быстро уедете за границу. Я могу устроить так, чтобы вы остались здесь на какое-то время, чтобы помочь нам. Когда подойдет ваше время ехать за границу, я позабочусь о том, чтобы при выборе вашего места назначения вы ничего не потеряли из-за этой договоренности.
Конечно же я согласился. Тогда я еще был членом англиканской церкви, хотя уже чувствовал сильную симпатию к римско-католической церкви. Этого, однако, было достаточно. Щедрый, сердечный Дон любил католиков, но, что более важно, ему, видимо, нравился я. Как министерскому чиновнику ему не было равных, от него я узнал много того, что принесло мне пользу в будущем. Грегори обрисовал мне жизнь чиновников за границей, много рассказывал о Румынии, где работал, и о Польше, судьба которой его глубоко интересовала. Он возбудил во мне сильный интерес к России, которой – как он понял уже тогда – было суждено стать центром бури в Европе. Потом однажды вечером, незадолго до Рождества, он позвал меня в свой кабинет и показал дипломатическую депешу. В ней содержалось сообщение от нашего посла в Петрограде, уведомляющее, что правительство России одобрило мое назначение на пост вице-консула Великобритании в Москве.
– Вы должны будете уехать через две недели, – сказал он с улыбкой.
Москва! Перед моими глазами вспышкой промелькнула Россия Сетона Мерримана, единственная Россия, которую я знал. Кадры с приключениями, опасностями, романтикой отпечатались в моем мозгу. Но одна мысль главенствовала над всеми остальными. Москва – это Европа. Она находится на расстоянии всего лишь трех дней пути от дома. Шесть недель назад, если бы не незадачливые рукописи с восточными новеллами, шансы были тысяча к одному, что меня, как и всех молодых вице-консулов, пошлют куда-нибудь вроде Панамы или, в лучшем случае, в Чикаго или Питтсбург. Я пробормотал слова благодарности и в тот же вечер навсегда оставил свой отдел и поспешил домой, чтобы сообщить эту добрую весть родителям и подготовиться к отъезду.
Перед отъездом у меня было еще одно приключение. Родители устроили в мою честь прощальный бал. На нем присутствовали все мои – или, скорее, их – друзья, жившие по соседству. На одной из вечеринок, устроенной с размахом, появилась красивая девушка из Австралии, которую я до этого не видел, и бастион тут же пал. В моем распоряжении было всего лишь две недели, чтобы добиться ее благосклонности. Через десять дней мы были помолвлены. Сразу же после Нового года я уехал в Россию, а она вернулась в Австралию. Мы поженились во время моего первого отпуска на следующий год.