Мое частичное выздоровление не решило вопрос моего существования. Малярия ослабила силу воли и оставила меня в опасном болезненном состоянии. Если какая-то доля болезненности мыслей в молодом человеке является нормальной, то недостаток силы воли, что явилось характерной реакцией на тропическую лихорадку, – вещь серьезная и не так легко излечивается. У меня не было никаких честолюбивых замыслов, но каким-то непонятным образом я пожелал стать писателем. В доме отца мне отвели специальную комнату, где я и просидел всю зиму, занимаясь написанием очерков о жизни на Востоке и коротких рассказов, действие которых происходило в какой-нибудь ненормальной обстановке и имело несчастливый конец. Я ввязался в сумбурную переписку с различными литературными агентами. По истечении шести месяцев мне удалось пристроить один короткий рассказ и две статьи, но гонорар был меньше, чем почтовые расходы.

И тогда в одно майское утро за мной прислал отец. В его приказе не было категоричности, а в словах – упрека. Он разговаривал со мной так, как я, надеюсь, смогу разговаривать со своим собственным сыном, когда настанет его черед. Он скорее предлагал, чем приказывал, старательно оберегая мою чувствительность, заботясь только о моем благополучии, даже если это благополучие влекло за собой еще большие жертвы и еще большее самоотречение с его стороны. Он указал мне на то, на что многие другие уже указывали до него: литература – это хорошее подспорье, костыль, но не пара ног; похоже, я не очень-то продвинулся на этом поприще, а стабильность профессии является ключом к счастью в жизни. В двадцать три года я был уже слишком взрослым для большинства государственных экзаменов. Но существовала обычная консульская служба. Это было тем родом деятельности, в котором мое знание иностранных языков сыграет хорошую службу и даст широкий простор моим литературным устремлениям. Разве Брет Харт и Оливер Уэндел Холмс не были сотрудниками американской консульской службы? Медленными, размеренными фразами мой отец описывал радости жизни, о которой он знал даже меньше, чем ничего. Затем как волшебница-крестная из сказки он неожиданно достал конверт. Это было письмо от Джона Морли, извещающее о том, что ему удалось добиться для меня права на прохождение следующего экзамена. Ранее мой дед, непоколебимый консерватор и один из первых империалистов, встал в оппозицию Морли в Арброте. И таков уж спортивный дух политической жизни в Англии, что двадцать лет спустя этот большой человек счел возможным пошевелить пальцем ради внука побежденного кандидата.

От этого проявления доброты отца моя оборона рухнула. Без сомнения, его обращение с упрямым и потакающим своим желаниям отпрыском было слишком мягким. Но я хорошо узнал методы сурового, непреклонного отца, и результаты не принесли ни счастья родителю, ни дисциплины детям. Если рассматривать мою жизнь с точки зрения материального успеха, то она сложилась неудачно, но мой отец может утешаться тем, что из шестерых детей в семье я был единственной паршивой овцой, а для всех нас он остался не только мудрым советчиком, но и другом и товарищем, от которого не нужно скрывать даже самую постыдную тайну.

Пока я читал письмо Морли, то посмотрел в зеркало моей прошлой жизни. Отражение не удовлетворило меня. Для своих родителей я был дорогим объектом для капиталовложений. До сих пор я не выплатил никаких дивидендов. Пора уже было начать. К явному облегчению отца, я милостиво согласился обременить членов комиссии гражданской службы исправлением своих экзаменационных работ.

Прежде чем ступить на территорию Берлингтон-Хаус (большое здание на площади Пикадилли в Лондоне, в котором находится Королевская академия искусств; до 1967 года в нем располагалось Королевское общество. – Примеч. пер.), нужно было выполнить ряд формальностей. Почти сразу же мне нужно было пройти личный осмотр в комиссии министерства иностранных дел. Надев свой самый темный костюм, я поехал в Лондон, добрался до Даунинг-стрит и был препровожден в длинную комнату на втором этаже министерства иностранных дел, в которой сидели человек сорок или пятьдесят кандидатов и ожидали своей очереди с различной степенью нервозности. Процедура была проста, но утомительна. В одном конце комнаты находилась большая дверь, перед которой стоял служащий министерства. С интервалом в десять минут дверь открывалась, безукоризненно одетый молодой человек с листом бумаги в руке шептал что-то этому служащему, и тот, прочистив горло, зычным голосом объявлял собравшимся невинным младенцам имя следующей жертвы.

К тому времени, когда подошла очередь, комната была уже почти пуста и мои нервы сдали. Я мучился от того, что как бы не случилось какой-нибудь ошибки и мое имя не оказалось забытым. Я уже считал, что мне необходимо кое-что объяснить, но страх от того, что заскрипят ботинки, не дал мне подойти на цыпочках к служащему у двери и разъяснить свои сомнения. И когда я уже потерял надежду, служащий в сюртуке возвысил голос, и на этот раз эхо многократно повторило имя «господин Брюс Локкарт». С зардевшимся лицом и влажными руками я переступил через порог и вошел во внутренний храм. В голове у меня была пустота. Мои тщательно отрепетированные ответы были совершенно забыты.

К счастью, мучение было не так страшно, как ожидание. В узкой овальной комнате за длинным столом сидели шестеро важных чиновников. Какой-то миг я стоял перед ними как бычок-призер на выставке крупного рогатого скота под испытующими взглядами шести пар глаз, прячущихся за очками и моноклями. Потом мне велели сесть с другой стороны стола. И снова наступила пауза, пока экзаменаторы шелестели бумагами. Они извлекали мое резюме – этот документ о suppressio veri и suggesio falsi, который, подобно анкете в страховой компании, обязан представить каждый кандидат, прежде чем предстать перед экзаменаторами. Затем с вежливостью Стенли, обращающегося к Ливингстону, председатель благожелательно улыбнулся мне: «Господин Локкарт, я полагаю». И прежде чем я что-либо понял, мне уже задавали вопросы о моих впечатлениях каучукового плантатора. Видимо, большинство экзаменаторов имели личную заинтересованность на рынке каучука, и я подвергся быстрому перекрестному огню вопросов о достоинствах различных акций. Так как мои знания были больше, чем знания экзаменаторов, ко мне вернулась уверенность, и я словоохотливо и авторитетно отвечал на вопросы об опасностях и возможностях малайского эльдорадо. Надеюсь, они прислушались к моим советам. Меня вдохновляла осторожность, почерпнутая из опыта собственных излишне оптимистических отношений.

Затем, когда я чувствовал себя уже совершенно свободно, неожиданный удар вернул меня назад на землю. До этого момента я выступал в роли школьного учителя перед группой внимательных и восторженных школьников, теперь роли внезапно поменялись. По гладкой равнине этой приятной и совершенно удовлетворительной беседы пронесся ледяной ветер, исходивший от невысокого коренастого мужчины с морщинистым лбом и серо-стального цвета усами.

– А не расскажете ли вы нам, господин Локкарт, почему вы покинули этот земной рай?

У меня задрожали колени. Известно ли уже во всезнающем министерстве иностранных дел о моей выходке с Амай? Она была завуалирована в моей характеристике и не фигурировала в резюме. Говорившим был лорд Тиррелл, – в то время просто господин Тиррелл – ив тот момент чутьем, которое редко меня подводило, я отметил его как потенциального врага и с усилием взял себя в руки.

– У меня был очень тяжелый приступ малярии, – сказал я. А затем добавил: – Но сейчас я опять уже играю в регби.

Эта запоздалая мысль пришла как счастливое вдохновение. Человек с моноклем и худощавой фигурой атлета пришел мне на помощь.

– Не являетесь ли вы родственником регбиста кембриджской команды? – спросил он. (Мой брат – член сборной Кембриджа по регби – был тогда в зените своей спортивной славы.)

– Он мой младший брат, – просто сказал я. И, произнеся этот пароль, я получил официальное благословение и вновь вышел на солнечный свет.

Пока все шло хорошо, но оставалось более серьезное препятствие в виде письменного экзамена. Чем больше я взвешивал свои шансы, тем меньше они мне нравились. В том году от Рождества Христова существовали всего четыре вакансии. Количество зарегистрированных кандидатов превышало шестьдесят человек. Практически все они готовились к этому экзамену несколько лет. Некоторые из них были в первой двадцатке в предыдущем году. Человек шесть с отличием окончили Оксфорд и Кембридж. Я не занимался никакой учебной работой в течение трех лет. Теперь у меня были только десять недель, чтобы подготовиться к экзамену, который был не только конкурсным, но и включал в себя в качестве обязательных предметов юриспруденцию и экономику. Из учебника по юриспруденции я до этого не читал ни строчки. Политэкономия для меня непостижимая и загадочная наука. И в самом деле, перспектива казалась не стоящей усилий.

Но мой отец был полон воодушевления и оптимизма. Я переехал в Лондон и поступил на самые лучшие для того времени курсы по подготовке к экзаменам. От полученных там впечатлений я погрузился в еще большее уныние. В течение одной долгой недели я посещал занятия с неизменным терпением и пунктуальностью. Другие кандидаты уже заканчивали, когда я только начинал, а лекции по праву и политэкономии – без сомнения, прекрасно прочитанные, но справедливо предназначенные для продвинутых студентов – были для меня пустой тратой времени. Мое отчаяние побудило меня к действиям и принятию быстрого решения. Я написал отцу о том, что должен оставить подготовительные курсы, и предложил положиться на удачу по другим предметам, а по праву и политэкономии взять частных преподавателей. Отец согласился на дополнительные расходы. Так как плата за семестр была внесена заблаговременно, руководство подготовительных курсов не возражало.

Мой преподаватель права был прирожденным учителем. Мой преподаватель политэкономии был гениальным немцем, который любил нюхательный табак и виски. Вместе мы «распотрошили» Маршалла и Николсона, а так как занятия проходили на немецком языке, то у меня была возможность убить двух зайцев, платя одному человеку.

Мой план действий включал в себя три часа ежедневных занятий с преподавателями и другие занятия, которые я сам выбирал для себя. Но были и волнующие отклонения от графика. Мой дядя, который после десяти лет беспрерывного труда сколотил себе состояние, приехал в Лондон наслаждаться жизнью. Он влюбился в очаровательную латиноамериканку, которая нуждалась в компаньонке. А ему нужен был кто-то для отвлечения внимания компаньонки, и этим кем-то, самым сговорчивым и легко управляемым, был я. Он заставил меня съехать из скромных комнат на Бейсуотер и взял меня к себе в гостиничный номер. Каждый вечер мы обедали вчетвером, ходили в театр, а затем ужинали в «Рице» или «Карлтоне». Едва ли это была лучшая подготовка для совершенно неготового кандидата, но, как большинство успешных бизнесменов, мой дядя был величайшим эгоистом и не имел ни малейшего понятия о причиняемом мне вреде. Напротив, каждое утро он прогонял меня к преподавателям и уведомлял, что, если я не сдам экзамен, он вычеркнет меня из своего завещания. Я смеялся и продолжал пить шампанское за его счет. Он уже два раза был женат, и шансы стать наследником рухнули отчасти на зыбучих песках моих глупых поступков, но, главным образом, благодаря появлению на свет четырех цветущих кузин, настолько юных, что могли бы быть моими собственными детьми. Но в предыдущие годы он тысячекратно вознаградил меня за исполнение этой роли компаньона, и сейчас, если бы не мое бездумное расточительство, общая сумма, выражавшая его щедрость, давала бы мне доход около пятисот фунтов в год.

Находясь в настроении, проникнутом подготовкой к испытанию, я приближался к той роковой первой неделе августа, когда члены комиссии государственной службы без лишних рассуждений распахивают двери Берлингтон-Хаус для молодой надежды нации. Я даю подробный отчет об этой процедуре для тех педагогов, которые верят в тщетность всех экзаменов. В моем собственном примере они найдут достаточно оправданий своим теориям.

Когда в тот понедельник утром я занял место в очереди потеющих соискателей, мои шансы были малы настолько, что волнение исчезло само собой. Препятствия, создаваемые моей неподготовленностью, были очевидны. Против них я мог выставить два преимущества: больший жизненный опыт, чем у соперников, и абсолютное спокойствие. У меня, вероятно, было еще какое-то преимущество и, безусловно, колоссальное везение. То лето было самым жарким в истории Англии за много лет, а я любил жару. В тот год впервые в экзаменационные работы входило эссе на французском и немецком языках – новшество, ускользнувшее от бдительности подготовительных курсов и оставившее соискателей один на один со своими скудными знаниями. В список тем для эссе на французском языке была включена цитата из Киплинга «Восток – это Восток, а Запад – это Запад». Я жадно сосредоточился на ней, привлекая свои впечатления от Малайи и перефразируя целые страницы из произведений Лоти, которые я знал наизусть. Мне понравился этот экзамен, я чувствовал себя совершенно непринужденно на пороге нового приключения. Единственным затруднением была работа по политэкономии, в ней было десять вопросов, из которых мы должны были ответить не более чем на шесть. К сожалению, моих знаний хватило только на четыре вопроса, по одному из которых я был небольшим специалистом. Отвечая на него, я исписал несколько страниц, потом нацарапал короткие и неопределенные ответы на три других вопроса, а затем добавил вежливое примечание, в котором написал, что два часа – слишком короткое время для того, чтобы ответить на вопросы такого рода.

Во вторник вечером, сдав письменные экзамены, я попрощался со своими преподавателями, которые занимались со мной каждый вечер перед экзаменом. Когда мы пожали друг другу руки, мой немецкий наставник вручил мне запечатанный конверт.

– Вы откроете его, – сказал он, – в день объявления результатов. В конверте лежит мое предсказание относительно успешных соискателей. Я редко ошибаюсь.

Как только он ушел, я открыл письмо. Он поставил меня на четвертое место, и, чтобы отпраздновать шутку, которая была поистине «колоссальной», я пообедал в «Карлтоне» и пошел в театр.

Завершал мои испытания устный экзамен, который должен был состояться на следующий день, и я посчитал, что имею право немножко расслабиться. Тем не менее устный экзамен грозил почти полным крахом. Устный экзамен по немецкому языку начинался в десять часов утра. Не знаю, виной ли всему то, что я припозднился накануне вечером, но перед экзаменатором по немецкому языку страшно растерялся. Экзаменатор был слишком вежливый, слишком обольщающий, и я не заметил, как он втянул меня в разговор о Малайе. И с этого момента он стал задавать мне вопросы – для пополнения своих знаний – о различных способах получения каучука. Даже на английском языке эта тема слишком изобилует техническими терминами и трудна для беседы. На иностранном языке изложить это было откровенно невозможно, и хотя я прилично знал немецкий, понял, что провалил свой устный экзамен. Я вышел из аудитории, проклиная себя за глупость, и решил, что больше меня так не поймают. Когда я вышел на воздух, оказался в затруднении. Мой устный экзамен по французскому языку – наивысшая точка недельных испытаний – должен был состояться не раньше пяти часов вечера. Все мои друзья уехали в Шотландию или на континент. Как мне заполнить долгие часы между одиннадцатью и пятью часами? Я поколебался, а затем смело зашагал через улицу. Напротив Берлингтон-Хаус находился бар «Бристоль», излюбленное место иностранок, которые часто приезжали в Лондон в довоенные дни. Стимулируя свою храбрость хересом и горьким пивом, я познакомился с двумя пожилыми, но чрезвычайно словоохотливыми француженками. Я угостил их легкими закусками и напитками, а в обмен на это они со мной разговаривали по-французски. Я вышел на часок прогуляться в Грин-парке и вернулся в половине четвертого за добавочной порцией алкоголя и французского языка. К без четверти пять моя разговорчивость была неимоверной, а произношение – почти безупречным. Без пяти пять я твердыми шагами пошел через улицу на экзамен по французскому языку.

И снова меня, как заключенного под надзором, держали в ожидании в длинном коридоре, пока не освободится кабинет экзаменатора. Однако на этот раз все следы волнения исчезли, и я вошел в комнату с храбростью бывалого ветерана. Приятного вида профессор в пенсне, со свисающими усами, поднял на меня глаза от стола и соединил вместе кончики пальцев.

– Вы можете назвать мне французский дредноут с мощной артиллерией, который недавно был спущен на воду в Бресте? – спросил он.

Я покачал головой и улыбнулся.

– Нет, сэр, – четко сказал я. – Я не знаю, и мне все равно. У меня есть только полчаса, чтобы доказать вам, что я знаю французский так же хорошо, как и вы. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Затем я сделал удачный выстрел. У него был легкий английский акцент, и, прежде чем он смог прервать меня, я сломил его оборону.

– Вы профессор С., – сказал я, – и на прошлой неделе я просматривал вашу книгу в Maitre Phonetique.

Мое поведение нарушило анонимность, которой должны были пользоваться все экзаменаторы соискателей на государственную службу. И профессор сразу же сделал мне выговор, не подтверждая и не отрицая точность моего определения. Но дело было сделано. Разговор свернул на фонетику, в которой я был специалистом, а он лишь начинающим, и с того момента я был в безопасности. Установленное время экзамена давно прошло, а профессор все еще был поглощен нашей беседой. Я завел пружину его интереса и когда наконец попрощался с ним, то знал, что, как бы плохо ни ответил на экзамене по немецкому, экзамен по французскому языку выдержал блестяще.