Теперь события разворачивались быстро. На следующий день после возвращения Муры в Киеве был убит генерал Айхорн, главнокомандующий немецкой армией в России. Этот террористический акт совершил молодой московский студент по фамилии Донской, который был членом партии эсеров. Он нанял извозчика и, проезжая мимо генерала, бросил в него бомбу, что закончилось для генерала смертельным исходом. Я сидел с Чичериным и Караханом, когда эту новость им сообщили по телефону. Они не скрывали своей радости, особенно Чичерин, который повернулся ко мне и сказал: «Видите, что случается, когда иностранцы вмешиваются и идут против воли народа». Их ликование с оттенком злорадства потрясло меня. Мой здравый смысл должен был бы подсказать мне, что в глазах большевиков генерал был угнетателем, убийцу которого следовало считать избавителем; точно так же буржуазное воспитание учит детей восхищаться Брутом (герой легенд бриттов, валлийцев и цикла о короле Артуре. – Примеч. пер.). В глазах большевиков немецкие и английские генералы попадали в одну категорию, как только они ступали на Русскую землю. Они были носителями контрреволюции и поэтому становились вне закона. Однако и союзники, и немцы делали ошибку, рассматривая Россию исключительно в свете своего собственного конфликта. Два дня спустя на военном трибунале, устроенном немцами, первыми двумя вопросами, которые задали заключенному Донскому, были: «Вы знаете Локкарта? Вы знаете главу английской миссии в Москве?»

Первого августа мы получили предписание покинуть нашу гостиницу. Она поступала в распоряжение Генерального совета российских профсоюзов. Большевики показали свои клыки. Мы уже не были достойны особого внимания. К счастью, мне удалось вновь занять свою старую квартиру в Хлебном переулке, и мы сумели избежать неловкого, затруднительного положения.

Четвертого августа Москва вся бурлила от волнения. Союзники высадились в Архангельске. В течение нескольких дней город был жертвой слухов. Союзники высадили немалые силы. По некоторым рассказам, эта цифра доходила до ста тысяч человек. Минимальная оценка составляла две дивизии. Японцы должны были послать семь дивизий через Сибирь на помощь чехам. Даже большевики потеряли голову и в отчаянии начали паковать свои архивы. В разгар этого кризиса я встретился с Караханом. Он сказал, что большевики проиграли, но они никогда не сдадутся, а уйдут в подполье и продолжат борьбу до конца.

Неразбериха была неописуемая. На следующий день после высадки союзников я поехал повидать нашего генерального консула Уордропа, который разместил свое ведомство в Юсуповском дворце недалеко от Красных Ворот. Пока мы разговаривали с генеральным консулом, здание окружила группа вооруженных чекистов. Они все опечатали, и все в здании были посажены под арест, за исключением меня и Хикса. Тот особый пропуск, который я получил от Троцкого, все еще действовал. В этом налете было кое-что забавное. Пока чекисты внизу подвергали служащих консульства перекрестному допросу, наши офицеры разведки торопливо сжигали свои шифры и другие компрометирующие документы наверху. Клубы дыма валили из труб и даже проникали вниз, но хотя и было лето, господа чекисты не узрели в этом ничего предосудительного. Как нам предстояло узнать позже, сотрудники ЧК наводили ужас, но были далеко не умными людьми.

В это же самое время похожий налет был совершен на французскую миссию и генеральное консульство. И хотя итальянцев и американцев не тронули, этот произвол (правда, по мнению большевиков, наша высадка в Архангельске также была произволом и грубым нарушением международных законов) нельзя было оставить без внимания, и на следующий день мы все пошли к Чичерину, чтобы официально сообщить о разрыве отношений и потребовать свои паспорта. Как ни странно, Чичерин не ответил отказом. Казалось, он был ошеломлен сложившимся положением и, как обычно, попросил дать ему время. Бедный Чичерин был действительно чрезвычайно встревожен. Только утром ему нанес похожий визит Хельферих, который стал преемником графа Мирбаха на посту посла Германии. Хельферих также отнесся к интервенции союзников как к серьезной угрозе большевикам. Он не намеревался разделить участь графа Мирбаха или быть застигнутым в Москве, когда в нее войдут войска союзников. В тот же вечер он сел в поезд и уехал в Берлин, оставив всего лишь небольшой штат сотрудников для ведения дел в Москве.

Покинутые и союзниками, и немцами, большевики, казалось, находились в безнадежном положении. Чешская армия захватила Казань, и хотя большевики отбили Ярославль у Савинкова, они, казалось, были неспособны оказать какое-либо серьезное противодействие большой армии союзников, которая, как предполагалось, двигалась из Архангельска. На протяжении сорока восьми часов я тешил себя мыслью, что интервенция, возможно, будет иметь блестящий успех. Я не был вполне уверен, что нам следует делать, когда мы достигнем Москвы. Я не верил, что русское буржуазное правительство может удержаться в Москве без нашей поддержки. Еще меньше я верил в то, что мы можем убедить сколько-нибудь значительное количество русских людей возобновить войну с Германией. В сложившихся обстоятельствах эта интервенция должна была приобрести скорее антибольшевистский, нежели антигерманский характер. Поэтому существовала вероятность того, что наша оккупация Москвы продлится неопределенное время. Но, имея достаточное количество войск, которые, как я полагал, находились в нашем распоряжении, я не сомневался в том, что мы сможем дойти до столицы России.

Утрата иллюзий наступила быстро. 10 августа первые страницы большевистских газет запестрели заголовками, возвещавшими крупную победу русских на море над союзниками в Архангельске. Я отнесся к этому сообщению как к шутке или, в лучшем случае, как к слабой попытке со стороны большевиков подогреть храбрость своих собственных последователей. Но во второй половине того же дня, когда я был на встрече с Карахан ом, у меня возникли опасения. Его лицо расплылось в одну сплошную улыбку. Подавленность предыдущих дней исчезла, и испытываемое им облегчение было слишком явным, чтобы опускаться до того, чтобы ломать комедию. «Положение не настолько серьезно, – сказал он. – Союзники высадили только несколько сот человек».

Я скептически улыбнулся. Позже мне суждено было обнаружить, что его заявление всего лишь соответствовало действительности. Победа на море была мифом. Большевики потопили баржу с десантом союзников в Двине. Но что касается численности десанта, то она была названа точно. Мы совершили невероятную глупость, высадив в Архангельске менее тысячи двухсот человек.

Это был просчет, сравнимый с самыми грубыми ошибками Крымской войны. В том хаосе, который царил в России, было очевидно, что, если интервенции нужен успех, она должна хорошо начаться. Она началась хуже некуда, и никакое геройство отдельных людей никогда не сможет исправить эту первоначальную ошибку. План тех русских, которые поддерживали интервенцию, состоял в том, чтобы удержать фронт на Волге с помощью чехов и соединиться с союзниками на севере и с генералами Алексеевым и Деникиным на юге. Последнему посоветовали направиться через Царицын к Самаре в надежде на то, что союзники смогут дойти, почти не встречая сопротивления, до Вологды и Вятки. Слабость нашего десанта на севере имела своим результатом потерю Волжского фронта и временное поражение антибольшевистского движения на европейской части России.

Все мои самые худшие страхи быстро сбывались.

В отсутствие сильного примера со стороны союзников различные контрреволюционные группировки начали ссориться и драться между собой. Точность моего высказывания о том, что получаемая нами поддержка со стороны русских будет находиться в прямой зависимости от количества войск, которые мы сами прислали, быстро подтверждалась. Широкие массы населения России оставались совершенно равнодушными.

Последствия этого плохо продуманного рискованного предприятия были пагубными и для нашего авторитета, и для судеб тех русских, которые поддержали нас. Оно разбудило надежды, которые не могли сбыться. Оно усилило Гражданскую войну и отправило тысячи русских людей на смерть. Косвенным образом оно стало виновником террора. Его прямым результатом стало то, что оно обеспечило большевикам легкую победу, придало им свежей уверенности в себе и побудило объединиться в сильный и безжалостный организм. Начинать интервенцию вообще было ошибкой. Начинать интервенцию с безнадежно недостаточными силами было образцом мягкотелых полумер, которые в сложившихся обстоятельствах приравнивались к преступлению. Сторонники этой политики утверждают, что интервенция сослужила полезную службу, не дав России попасть в руки Германии и уведя немецкие войска с Западного фронта. К июню 1918 года уже не было опасности того, что Германия перейдет границы России. Влияние интервенции на положение Германии на западе было незначительным. Факт остается фактом: каковы бы ни были намерения правительств союзнических государств, те русские, которые ее поддержали, считали нашу интервенцию попыткой свергнуть большевиков. Эта попытка не удалась, и с ее провалом наш авторитет у всех слоев населения России сильно пострадал.

Оптимизм Карахана жестоко разбил все мои иллюзии, но теперь, когда интервенция уже началась, я должен был сделать все возможное для оказания ей помощи. На протяжении августа мои усилия были сосредоточены на том, чтобы 1) обеспечить наш отъезд и 2) предоставить финансовую помощь тем русским, которые нас поддерживали.

Что касается нашего отъезда, то мы зашли в тупик. Чичерин взялся проводить в отношении нас такую политику, которая была типична для дипломатии большевиков. Конечно, мы можем получить свои паспорта. Мы можем уехать, как только захотим. Но куда же мы планируем ехать? Немцы контролируют Финляндию. Турки в Константинополе. Он не думает, что мы захотим предпринять длительный «переход» к афганской или персидской границе, через которые, казалось, только и можно покинуть страну.

Я оборвал этот вздор.

– А как насчет Архангельска? – спросил я.

Он сконфуженно развел руками.

– В Архангельске находятся английские контрреволюционеры, – сказал он. – Мы не можем вас пустить туда.

Похоже, наши планы не могли осуществиться. Скорее всего, нас будут держать в Москве в качестве заложников. Была только одна надежда на то, что финско-германское буржуазное правительство гарантирует нам безопасный проезд через Финляндию. И мы вверили себя заботам дипломатических представителей нейтральных государств, которые немедленно начали переговоры с финским и германским правительствами.

Я воспользовался этим периодом ожидания, чтобы оказать финансовую помощь организациям, поддерживавшим союзников, которые сильно нуждались в деньгах. Много недель французы предоставляли такую помощь в одиночку, и мой отказ участвовать в этом раньше был уязвимым местом в отношениях с политическими представителями Алексеева и Деникина. Теперь, когда отношения с большевиками были открыто разорваны, я внес свою лепту. И хотя банки были закрыты и все сделки с иностранной валютой считались незаконными, деньги можно было достать легко. У многих русских были спрятаны большие суммы в рублях. Они были только рады передать их нам в обмен на простой вексель, погашаемый в Лондоне. Чтобы избежать подозрений, мы собирали эти деньги через одну английскую фирму в Москве. Они заключали сделки с русскими, устанавливали курс обмена и выдавали простые векселя. При заключении каждой сделки мы давали английской фирме официальную гарантию, что вексель действителен на указанную сумму в Лондоне. Рубли привозили в американское генеральное консульство и передавали Хиксу, который благополучно доставлял их по месту назначения.

Если не считать этих волнующих моментов, дни проходили скучно. Почти не было больше никакой работы, которую мы могли делать. За исключением маленького карманного кода для срочных сообщений, мы уничтожили все шифры и все наши документы. Каждый день у нас проходила встреча представителей союзников в американском генеральном консульстве, которое теперь стало нашим самым безопасным убежищем. И вот что странно: хотя Соединенные Штаты и были связаны с этой высадкой войск в Архангельске, большевики не проявляли враждебности по отношению к американцам. Их всегда исключали из официальных протестов против так называемых зверств, совершаемых французскими и английскими войсками на севере России. Их никогда не упоминали в яростных анти-французских и антианглийских статьях, публиковавшихся в московской прессе.

Мы строили планы нашего отъезда. Переговоры с финским и германским правительствами продвигались медленно, но нельзя сказать, что неудовлетворительно. За огромные деньги французы держали готовый к отправлению поезд, чтобы мы могли уехать, не теряя ни минуты. Мы были совершенно отрезаны от англичан, находившихся в Петрограде. Через голландскую дипломатическую миссию я послал Кроуми сообщение о том, что ничего не могу сделать, чтобы помочь ему, и что ему лучше вести свои собственные переговоры о своем отъезде и отъезде других английских официальных лиц. Мы несколько раз обсуждали наши дела с Рейли, который решил остаться в Москве после нашего отъезда.

Это была чрезвычайная ситуация. Не было никакого объявления войны, и тем не менее бои шли на фронте, который протянулся от Двины до Кавказа. Мы не имели возможности покинуть Москву, и все же наша свобода действий в пределах города была почти неограниченной. С другой стороны, мы мало знали о том, что происходит за его пределами. Одно казалось ясным: большевики стоят на своем.

Мы успешно боролись с подавленным настроением. Мы обедали с французами, а они – у нас и играли в бридж. Мы возобновили наши неудачные встречи с американцами за игрой в покер. Здесь я должен отдать дань уважения Пулу, американскому генеральному консулу, и Уордвеллу, главе американской миссии Красного Креста. Им-то не составило бы труда организовать свой собственный отъезд. И все же они твердо стояли рядом с нами до конца.

Во второй половине дня мы проводили напряженные футбольные матчи в английском генеральном консульстве. Здесь состоялась одна историческая встреча между английской и французской командами, на которую явился даже генерал Лаверне в рубашке, бриджах для верховой езды, подтяжках и военных ботинках. Он демонстрировал чудеса отваги, а его седые волосы весело серебрились на августовском солнце. Представитель французской партии социалистов Садул, который впоследствии присоединился к большевикам, стоял на воротах. Так как судьи не было, нападение выглядело ужасающе. У французов было несколько тяжеловесов, а так как мы были обуты в теннисные туфли, мы понесли потери. Однако результат был таким же, как и при Ватерлоо – на этот раз без помощи немцев, – и, закрепив за собой победу, мы унесли генерала с поля, чтобы выпить за его здоровье русского пива. Это был последний футбольный матч, в котором я принимал участие.

Спустя несколько дней после этого международного состязания – если быть точным, то 15 августа – произошло событие, которому суждено было вызвать изменения в международной политике более серьезного характера. Я обедал в своей квартире, когда зазвонил звонок, и слуга объявил о приходе двух латышей. Один был невысокий, с болезненным цветом лица молодой человек по фамилии Смидхен. Другой, Берзин, был высоким, мощного телосложения мужчиной с резкими чертами лица и тяжелым взглядом стальных глаз. Он назвал себя полковником. На самом деле он командовал одним из полков латышских стрелков, которые являлись личной охраной советского правительства. Смидхен привез письмо от Кроуми. Так как я всегда был настороже, боясь провокаторов, то тщательно изучил письмо. Оно, безусловно, было от Кроуми. Почерк был его. В тексте была ссылка на предыдущее послание, которое я направлял ему через шведское генеральное консульство. Выражения, в которых он сообщал о своих собственных приготовлениях к отъезду из России и о том, что он надеется перед этим «хлопнуть дверью», были характерны для этого очень смелого офицера. Кроме того, орфография также была его. Никакой фальсификатор не мог бы подделать это письмо, потому что, подобно принцу Чарльзу Эдварду, Фредерику Великому и господину Гарольду Николсону, бедняга Кроуми не умел писать без ошибок. Письмо заканчивалось рекомендацией Смидхена как человека, который мог бы оказать нам некоторые услуги.

Я спросил у этих двоих, чего они хотят. В основном говорил Берзин. Он объяснил, что, несмотря на то что латыши поддержали революцию большевиков, они не могут бесконечно сражаться за них. Их единственным желанием было вернуться к себе на родину. Пока Германия была сильна, это было невозможно. С другой стороны, если союзники, как это казалось на тот момент, выиграют войну, то именно за ними, а не за Германией будет последнее слово о будущем Латвии. Поэтому они хотели, чтобы союзники правильно их поняли. Они не собирались воевать против войск генерала Пула в Архангельске. Если их пошлют на этот фронт, они сдадутся. Не могу ли я договориться с генералом Пулом, чтобы их не перестреляли войска союзников?

Это было интересное и вполне правдоподобное предложение. Оно потребует серьезного рассмотрения, но прежде, чем предлагать какое-либо содействие, я хотел посоветоваться со своими коллегами. Я сказал этим двум заговорщикам, что, несмотря на то что мне понятно их нежелание воевать против союзников, я не имею возможности помочь им. У меня не было связи с генералом Пулом. К тому же я ожидал, что в любой момент могу покинуть Россию. Лучше всего было бы послать от них курьера к генералу Пулу. В этом я им мог бы посодействовать. Мы договорились, что они придут ко мне завтра в то же самое время.

В тот же день я обсудил это дело с генералом Лаверне и господином Гренаром, французским генеральным консулом, а впоследствии – французским посланником в Югославии. Мы решили, что мы должны быть очень осторожны, чтобы каким-то образом не скомпрометировать себя, но вполне вероятно, что у латышей и не было желания воевать с союзниками. Не будет никакого вреда, если мы станем побуждать их послать курьера к генералу Пулу. Мы станем оказывать им помощь в этом деле. Пока переговоры о нашем собственном отъезде близятся к счастливому завершению, мы свяжем их с Сиднеем Рейли, который останется в России. Рейли мог присматривать за их действиями и поощрять их нежелание воевать против наших войск. На следующий день я увиделся с этими двумя латышами, дал им бумагу, в которой было написано: «Просьба пропустить через английские боевые порядки подателя сего, имеющего важное сообщение для генерала Пула», и связал их с Рейли.

Спустя два дня Рейли доложил, что его переговоры продвигаются гладко и что латыши не хотят разделить гибель с большевиками. Он выдвинул предложение, что после нашего отъезда он мог бы с помощью латышей осуществить в Москве контрреволюционный переворот. Это предложение было категорически отвергнуто генералом Лаверне, Гренаром и мной, и Рейли предупредили особо, чтобы он не вздумал предпринять такой опасный и сомнительный шаг. Тогда Рейли ушел «в подполье», то есть скрылся, и, пока он не объявился в Англии, я больше его не видел.

Наше вынужденное безделье продолжалось еще две недели. Наш отъезд, как сообщили нам дипломаты из нейтральных стран, был решен в принципе. Реальная дата может быть установлена в любой момент. Мы упаковали свою одежду, справедливо решив, что нам следует путешествовать налегке, и я с тяжелым сердцем подчинился необходимости оставить все свои вещи, которые находились в этой квартире: коллекцию книг о Востоке, мебель и свадебные подарки. Однажды вечером мы поехали в «Стрельну», чтобы попрощаться с Марией Николаевной, нашей цыганской царицей. Ресторан «Стрельна» был закрыт, но мы нашли ее на даче неподалеку. Она поплакала над нами, спела нам несколько наших любимых песен тихим голосом, который был едва ли громче чем шепот, и, расцеловав меня в обе щеки, попросила нас остаться с ней. Она видела трагедию, которая ожидает нас. Она сказала, что переоденет нас, спрячет, будет кормить и устроит наш отъезд на юг. Ее совет – настолько здравый, насколько он был дан с самыми лучшими намерениями – нельзя было принять. Она проводила нас до ворот, и мы попрощались под огромными елями Петровского парка, а полная луна отбрасывала вокруг нас призрачные тени. Это было жуткое и волнующее прощание. Больше мы никогда ее не видели. До меня донеслись смутные слухи о том, что она умерла несколько лет назад в бедности.

Трагедия, которую она предвидела, пришла вместе с выстрелом из пистолета. В пятницу 30 августа русский юнкер по фамилии Каннегиссер убил Урицкого, главу Петроградской ЧК. Вечером следующего дня молодая эсерка-еврейка Каплан сделала два выстрела в упор в Ленина, когда тот выходил с завода Михельсона, где он выступал на митинге. Одна пуля проникла в легкое выше сердца. Другая вошла в шею близко к главной артерии. Вождь большевиков не умер, но его шансы выжить были невысоки.

Я узнал об этом через полчаса после выстрелов. Вряд ли это не повлекло бы за собой серьезные последствия, и, предчувствуя надвигающуюся на нас беду, мы с Хиксом засиделись допоздна, шепотом обсуждая события дня и задаваясь вопросом, как они повлияют на наше собственное незавидное положение.

Мы легли спать в час ночи и, измотанный напряжением нескольких месяцев, я крепко спал. В три тридцать утра меня разбудил грубый голос, который приказывал мне немедленно встать. Когда открыл глаза, я увидел стальной ствол револьвера. В моей комнате находилось приблизительно десять вооруженных людей. Одного человека, который был у них за старшего, я знал. Это был Манков, бывший комендант Смольного. Я спросил его, что означает этот акт насилия. «Никаких вопросов, – грубо ответил он. – Немедленно одевайтесь. Поедете на Любянку, одиннадцать». (По адресу Лубянка, 11 находилась штаб-квартира Московской ЧК.) Подобная группа чекистов занималась и Хиксом, и, пока мы одевались, основная часть налетчиков начала обыскивать квартиру в поисках компрометирующих документов. Как только мы с Хиксом были готовы, нас затолкали в машину, посадили по вооруженному человеку по бокам от нас и повезли в штаб ЧК. Там нас поместили в небольшую квадратную комнату, в которой не было никакой мебели, за исключением грубого стола и пары деревянных табуреток.

После долгого ожидания меня повели по темному коридору. Два моих конвоира остановились перед дверью и постучали. Замогильный голос сказал: «Войдите», и меня ввели в длинную темную комнату, освещенную только переносной лампой на письменном столе. За столом, на котором возле блокнота лежал револьвер, сидел человек, одетый в черные брюки и белую русскую рубаху. Его черные волосы, длинные и вьющиеся, как у поэта, были зачесаны назад надо лбом. На его левой руке были большие наручные часы. В тусклом свете его лицо выглядело еще более болезненным, чем когда-либо. Губы были плотно сжаты, и, когда я вошел в комнату, его глаза пригвоздили меня своим стальным взглядом. Он выглядел грозным и беспощадным. Это был Петерс. Я не видел его с того самого дня, когда он сопровождал нас с Робинсом в нашей инспекционной поездке по опорным пунктам анархистов.

– Можете идти, – сказал он двоим конвоирам, и наступило долгое молчание.

Наконец, он отвел глаза и открыл папку с делом.

– Мне жаль видеть вас в таком положении, – сказал он. – Дело серьезное.

Он был безупречно вежлив, но очень серьезен. Я попросил сообщить мне, в чем дело, подчеркивая, что я приехал в Москву по приглашению советского правительства и что мне были обещаны все дипломатические привилегии. Я заявил официальный протест против своего ареста и потребовал разговора с Чичериным.

Он оставил мои протесты без внимания.

– Вы знаете Каплан?

Я не знал, но я решил, что в сложившихся обстоятельствах лучше не отвечать ни на какие вопросы. Как можно спокойнее я повторил, что он не имеет права допрашивать меня.

– Где Рейли? – был следующий вопрос.

Я снова повторил свой ответ.

Тогда он вынул из папки документ. Это был пропуск к генералу Пулу, который я дал латышам.

– Это вы писали? – спросил он.

И я снова ответил с напускной вежливостью, что не могу отвечать на вопросы.

Он не делал попыток запугать меня. Он вновь уставился на меня долгим взглядом.

– Для вас будет лучше, если вы станете говорить правду, – сказал он.

Я ничего не ответил. Тогда он позвонил в колокольчик, и меня увели назад к Хиксу. И снова нас оставили одних. Мы почти не разговаривали, а если и делали это, то говорили о пустяках. Мы понимали, что наши разговоры, вполне вероятно, прослушиваются. У меня было самое смутное представление о том, что же произошло. Но было очевидно, что большевики пытаются связать нас с попыткой покушения на жизнь Ленина. Этот их маневр не смутил меня. Попытка покушения на Ленина могла быть косвенным следствием интервенции союзников, но мы не имели к ней никакого отношения. Меня больше тревожило упоминание имени Рейли и наличие в деле написанного мною пропуска к генералу Пулу. Я догадывался, что где-то произошел сбой и мои латышские гости оказались агентами-провокаторами.

Когда я, держась за лацканы своего пиджака, пытался прокрутить мысленно сложившуюся ситуацию, я вдруг нащупал в нагрудном кармане записную книжку, в которой в зашифрованном виде содержался отчет о потраченных денежных суммах. Чекисты обыскивали мою квартиру, – вероятно, они все еще продолжали делать это в тот момент, – но они и не подумали обыскать одежду, которую мы надели, когда нас арестовывали. Записи в этой записной книжки были непонятны всем, кроме меня. Но в ней содержались цифры, и, если она попадет в руки большевиков, они найдут какой-нибудь способ выдать ее за компрометирующий меня документ. Они скажут, что цифры представляют собой перемещения войск большевиков или деньги, которые я потратил на разжигание контрреволюции. Эта записная книжка терзала меня. Как мне избавиться от нее? Нас могут обыскать в любой момент. В сложившихся обстоятельствах решение проблемы, казалось, было только одно. Я попросил разрешения у наших четырех часовых сходить в туалет. Разрешение мне было дано, но все было не так просто. Двое конвоиров сопроводили меня до двери, но когда я стал закрывать ее, они покачали головой. «Оставьте ее открытой», – сказали они и встали передо мной. Момент был затруднительный. Рискнуть или нет? По счастью, решение было принято за меня антисанитарным состоянием этого места. Бумаги не было. На стенах были размазаны человеческие экскременты. Как можно спокойнее я вынул свою записную книжку, вырвал из нее подозрительные страницы и использовал их таким способом, каким диктовала обстановка. Я потянул спуск. Он работал, и я был спасен.

Я вернулся к Хиксу, сел и стал ждать. В шесть часов утра в комнату привели женщину. Она была одета в черное. У нее были черные волосы, а взгляд ее глаз, под которыми легли большие черные круги, был застывшим. Лицо ее было бледным. Черты лица, явно еврейские, были непривлекательными. Она могла быть любого возраста от двадцати до тридцати пяти лет. Мы догадались, что это Каплан. Большевики, несомненно, надеялись, что она даст нам какой-нибудь знак, что узнала нас. Ее спокойствие было неестественным. Она подошла к окну и, упершись подбородком о руку, стала смотреть на дневной свет. Там она и оставалась, неподвижная, безмолвная, очевидно покорившаяся своей судьбе, пока некоторое время спустя не пришли караульные и не увели ее. Ее расстреляли, прежде чем она узнала, удалась или провалилась ее попытка изменить историю.

В девять часов утра пришел сам Петерс и сообщил нам, что мы можем идти домой. Нас отпустили. Потом мы узнали, что он пребывал в неуверенности, как поступить, и позвонил Чичерину, чтобы получить указания. Чичерин был против нашего ареста.

Было воскресное утро, и шел дождь. Мы увидели старые дрожки и, усталые и подавленные, отправились на них домой. В квартире было все перевернуто вверх дном. Повар и двое наших слуг исчезли. Муру, как мы узнали от швейцара внизу, увезли в ЧК.

По дороге домой мы купили газету. Она была вся заполнена сводками о состоянии здоровья Ленина. Он все еще был без сознания. В ней также были горячие статьи, направленные против буржуазии и союзников. Упоминания о нашем аресте не было, и не было попытки обвинить нас в убийстве Урицкого или покушении на Ленина.

Приняв ванну и побрившись, я поехал в голландскую дипломатическую миссию, чтобы повидаться с голландским посланником Оудендайком, который теперь представлял наши интересы. Это был невысокий мужчина, который большую часть своей жизни провел в Китае. Его жена была англичанкой, и он превосходно говорил на английском языке. Я нашел его в состоянии крайнего возбуждения. В Петрограде произошла ужасная трагедия. В день моего ареста отряд чекистов ворвался там в наше посольство. Храбрый Кроуми оказал сопротивление вторжению и, после того как он убил одного комиссара, был застрелен на лестнице. Все английские официальные лица в Петрограде были арестованы.

С упавшим сердцем я пошел искать Уордвелла. Я беспокоился о Муре и слугах и надеялся, что он сможет добиться их освобождения. Он пообещал сделать все, что в его силах, и его спокойная уверенность вернула мне самообладание. Он не смог увидеться с Чичериным, но ему пообещали встречу на следующий день. Он также не знал, что стояло за этими арестами. Он предположил, что из-за покушения на Ленина большевики потеряли голову. Он боялся, что угроза красного террора, которой теперь были полны все газеты, вскоре начнет осуществляться.

Когда я шел назад в свою квартиру, меня поразила пустота улиц. Люди, которые шли по своим делам, делали это торопливо, с оглядкой. Перекрестки охраняли небольшие группы солдат. Всюду царил страх. За сорок восемь часов вся атмосфера в городе изменилась. На следующий день, будучи не в силах больше выносить неизвестность относительно судьбы Муры, я пошел в Министерство иностранных дел и потребовал встречи с Караханом. Меня приняли немедленно. Избегая политической дискуссии, я приступил прямо к делу. Какую бы обиду ни держали на меня большевики, было бесчеловечно нанести мне такой удар, арестовав Муру. Я воззвал к его порядочности и умолял освободить ее. Он пообещал мне сделать все возможное. Это был мой тридцать первый день рождения, и я отметил его в одиночестве с Хиксом, который накрыл для нас стол: кофе, черный хлеб и сардины.

Во вторник мы прочитали басню о творимых нами беззакониях в большевистской прессе, которая превзошла самое себя, сочинив фантастический рассказ о так называемом заговоре Локкарта. Нас обвиняли в составлении заговора с целью убийства Ленина и Троцкого, установления военной диктатуры в Москве и взрыва всех железнодорожных мостов, чтобы обречь население Москвы и Петрограда на голодную смерть. Заговор был раскрыт благодаря верности латышского гарнизона, который союзники пытались подкупить щедрыми суммами денег. Вся эта история, которая читалась как сказка, заканчивалась фантастическим отчетом о моем аресте. В нем утверждалось, что меня застали врасплох на конспиративной встрече. Меня отвезли в ЧК и, как только установили мою личность, немедленно освободили. В равной степени фантастическим было описание событий в Петрограде. Убийство Кроуми изображалось как акт самообороны со стороны чекистов, которые были вынуждены ответить на открытый им огонь. Огромные заголовки обвиняли представителей стран-союзниц, в которых они назывались «англо-французскими бандитами», а в своих комментариях авторы передовиц кричали о необходимости применения массового террора и самых суровых мер к заговорщикам.

Сначала я был склонен отнестись к этому взрыву как к характерной для большевиков попытке 1) оправдать убийство Кроуми, которого, по моему убеждению, они не хотели убивать, и 2) всколыхнуть своих сторонников и вселить ужас в сердца потенциальных контрреволюционеров в самой Москве. Рейли, чье имя фигурировало в заговоре, исчез. Если он окончательно не потерял голову, то вся эта история была сплошной выдумкой.

Я обнаружил, что американский генеральный консул Пул более серьезно отнесся к заговору. Он был склонен считать Рейли агентом-провокатором, который инсценировал этот заговор для большевиков. В одной версии заговора Ленина и Троцкого должны были не убить, а провести в одних рубашках по улицам Москвы. Такое фантастическое предложение могло породить только богатое воображение Рейли. Я посмеялся над страхами Пула. Позже мне суждено было узнать о Рейли гораздо больше, чем знал в то время, но моя оценка его личности не изменилась. Тогда ему шел сорок шестой год. Он был евреем, как я полагаю, в жилах которого не текла английская кровь. Его родители были родом из Одессы. Его настоящее имя было Розенблюм. Фамилия Рейли была взята им у отца его первой жены, ирландца, которого звали Каллаган. Как он стал английским подданным, я не знаю по сей день. Перед войной он большую часть своего времени проводил в Петрограде, где прилично зарабатывал в качестве комиссионера в различных областях бизнеса. Это был человек, обладавший колоссальной энергией и личным обаянием, очень привлекательным для женщин и очень честолюбивым. Я не был слишком высокого мнения о его интеллекте. Его знания охватывали многие области от политики до искусства, но они были поверхностными. С другой стороны, его мужество и безразличие к опасности были великолепны. К тому же его партнер капитан Хилл, который принял его опасный план остаться в Москве после нашего отъезда, был человеком, чья верность была вне подозрений. Он был так же храбр и отважен, как Рейли. К тому же он говорил по-русски. Если со стороны Рейли было бы не все чисто, вряд ли это осталось бы незамеченным Хиллом. Как ни смешна была эта история, я тем не менее обнаружил, что благодаря Пулу ей отчасти поверили в Англии. Когда два месяца спустя я добрался до Англии, мне пришлось поручиться в министерстве иностранных дел за чистоту намерений Рейли, когда этот удивительный человек, чудом спасшись несколько раз, сумел добраться до Бергена. Я сделал это без малейшего колебания.

Но хотя я никогда не ставил под вопрос верность Рейли союзникам, я не был уверен – на самом деле я не уверен в этом и по сей день – в том, как далеко он зашел в своих переговорах с латышами. Он был человеком, отлитым по наполеоновскому образцу. Наполеон был его кумиром в жизни, и одно время он был обладателем одной из самых лучших коллекций в мире, связанной с жизнью Наполеона. Он видел себя оставленного одного в России, и перспектива играть в одиночку, вероятно, внушала ему наполеоновские замыслы. В дальнейшем в беседах он всегда отвергал большинство голословных утверждений большевиков. Его собственное предположение состояло в том, что Берзин и другие латыши, которых он видел, сначала были искренними в своем желании избежать ведения боевых действий против союзников. Когда же они поняли, что интервенция союзников не была серьезной угрозой, они пошли на попятный и предали его, чтобы спасти свои собственные шкуры. Как бы то ни было, так называемому заговору союзников было суждено иметь серьезные последствия для всех нас.

Последующая карьера Рейли была любопытной. По возвращении в Англию он быстро упрочился в окружении господина Черчилля и защитников послевоенной интервенции и отправился на юг России в качестве английского посредника в армии Деникина. Когда это предприятие закончилось крахом, Рейли установил связь с Савинковым, который в то время осаждал государственных деятелей Англии и Франции просьбами об оказании помощи своему так называемому зеленому движению. Рейли, который был безудержным транжирой, полностью исчерпал свои финансовые ресурсы, потратив их на Савинкова. Он стал испытывать сильные денежные затруднения и, делая последнюю отчаянную попытку восполнить свои средства, в 1926 году отправился в Россию по какому-то контрреволюционному проекту, который якобы был разработан бывшими гвардейскими офицерами. Его последующая судьба точно не известна. Большевики объявили, что он был застрелен при попытке пересечь финскую границу. Имеющиеся факты доказывают, что он попал в расставленную большевиками ловушку, что гвардейские офицеры, с которыми он встречался за границей, были на самом деле чекистами и что его отвезли на одну из дач под Москвой и расстреляли.

После такого длинного отступления, в котором содержится только правда о так называемом заговоре Локкарта, насколько она мне известна, я должен вернуться к своему собственному положению в Москве. Сообщение о заговоре союзников появилось в русских газетах от 3 сентября. Несмотря на серьезность голословных обвинений, меня оставили на свободе весь этот день. Позже я узнал, что в официальных большевистских кругах существовали значительные различия во мнениях о том, как следует поступать в отношении меня. Было несколько комиссаров, которые не были готовы проглотить байку ЧК неразбавленной. На следующий день я решил снова подойти к Карахану, чтобы в последний раз ходатайствовать за Муру, все еще находившуюся в тюрьме. Он был приветлив. Я сказал ему, что все, написанное в советской прессе, сплошная ложь, и он добродушно рассмеялся. «Теперь вы знаете, – сказал он, – с чем нам приходится мириться в ваших газетах». Однако он не слишком обнадежил, говоря о Муре, и, решившись на отчаянный шаг, я собрался идти к самому Петерсу. Я прошел от Министерства иностранных дел до Лубянки и попросил о встрече с ним. Моя просьба вызвала некоторое волнение и перешептывание среди охранников в вестибюле. У меня ушло полчаса на то, чтобы меня впустили, и еще больше на то, чтобы получить доступ к Петерсу. Когда он принял меня, я сразу же приступил к нему с вопросами о Муре. Я сказал ему, что вся история с заговором фальшивка и что ему это известно. Даже если в этом и есть зерно правды, Мура об этом ничего не знала. Я умолял его немедленно освободить ее. Он терпеливо выслушал меня и пообещал, что моя уверенность в ее невиновности будет со всех сторон рассмотрена. Затем он прямо посмотрел мне в лицо. «Вы избавили меня от некоторых усилий, – сказал он. – Мои люди ищут вас на протяжении последнего часа. У меня есть ордер на ваш арест. Ваши французские и английские коллеги уже под замком». Это последнее заявление не было совсем точным. Некоторые из них избежали ареста благодаря забавной уловке в нашем унизительном положении. Но об этом я расскажу позже. Что же касается меня, то на этот раз я стал пленником по-настоящему.