Интервенция началась 4 августа. Два месяца с июня по август были мучением, наше положение постепенно ухудшалось. И перед лицом возросшей опасности, которая теперь им угрожала, большевики ужесточили дисциплину.

Десятого июня в Москву приехал Бенджи Брюс. Он привез свою невесту, прекрасную, очаровательную Карсавину, а мне большую пачку почты, первые настоящие вести из Англии. Там было письмо от Джорджа Кларка, который тогда возглавлял Военный департамент в министерстве иностранных дел. В нем было много приятных известий. Действительно, он и полковник Киш, который тогда работал в Военном департаменте, были чуть ли не единственными вышестоящими чиновниками, которые великодушно симпатизировали моей позиции и допускали, что моя оценка ситуации была не слишком ошибочной. Однако Брюс не оставил иллюзий относительно моей непопулярности в Англии в период моего так называемого «пробольшевистского настроя». Он также сообщил, что в марте меня чуть было не отозвали назад. Он пробыл в Москве только двенадцать часов, но, несмотря на привезенные им вести, его приезд был как дуновение ветра над пустыней. После проведенных в изоляции от мира пяти месяцев меня взволновал его рассказ о ситуации в Англии и на Западном фронте. Ему и Карсавиной пришлось пережить кошмарное приключение, прежде чем они добрались до Мурманска. Им пришлось ехать без разрешения большевиков. У меня уже не было возможности оказать им какую-либо помощь.

Июнь прошел скучно. Возможно, из-за того, что моя совесть была неспокойна, я жил в атмосфере подозрений. Троцкий больше не хотел иметь с нами дел, и, хотя я продолжал видеться с Чичериным, Караханом и Радеком почти ежедневно, в наших беседах мы избегали обсуждать реально существующую проблему. С изменением политического отношения к нам большевиков изменилось и наше материальное положение. Мы столкнулись со все возрастающей трудностью доставать свежее мясо и овощи. Без консервов, поставляемых американским Красным Крестом, нам пришлось бы туго.

Через Хикса я стал наращивать связи с антибольшевистскими силами. В Москве они были представлены организацией под названием «Центр», которая подразделялась на два крыла, левых и правых, и Лигой возрождения России, основанной Савинковым. Между этими двумя организациями шли постоянные ссоры. «Центр» поддерживал тесную связь с Белой армией на юге. Белые генералы относились к Савинкову с подозрением. И действительно, примерно в это время я получил письмо от генерала Алексеева, в котором он утверждал, что скорее станет сотрудничать с Лениным и Троцким, чем с Савинковым или Керенским. Эти две организации сходились во взглядах только по одному вопросу. Им нужны были помощь союзников и деньги союзников. Я видел одного или двух руководителей, а именно Петра Струве, блестящего интеллектуала, который когда-то был социалистом и помогал Ленину создавать первый коммунистический манифест, и Михаила Федорова, бывшего замминистра. Оба они были прекрасными людьми, непоколебимо верными союзникам. Однако я был очень сдержан в беседе с ними. Насколько мне официально было известно, английское правительство еще не приняло решения относительно интервенции. Пока решение не было доведено до моего сведения, я не оказывал белым никакой поддержки ни деньгами, ни обещаниями.

В этом моя позиция отличалась от позиции французов, которые, как я знал из их собственных признаний, снабжали деньгами Савинкова. Они также не скупились на обещания. Белым давали понять, что военная помощь союзников близка и ее объем будет весьма убедительным. Обычно упоминались две дивизии союзнических сил, направляющихся в Архангельск, и несколько японских дивизий для Сибири. Ободренные этими надеждами, антибольшевистские силы начали наращивать свою деятельность. 21 июня был убит Володарский, большевистский комиссар по делам прессы в Петрограде, когда он возвращался с митинга на Обуховском заводе. Ответ большевиков был скор. В своей речи, обращенной к Петроградскому Совету, руководитель местной ЧК Урицкий яростно набросился на Англию и обвинил англичан в организации убийства комиссара. На следующий день главнокомандующий Балтийским флотом Счастный, который находился в заключении в Кремле, был приговорен к смерти и расстрелян. На суде Троцкий отличился оскорбительными выражениями в своей речи. Начинался террор.

Я пошел на встречу с Чичериным, чтобы заявить протест против обвинений Урицкого. Он отделался от меня наполовину извинительными объяснениями. Это все печально, но что еще могли мы ожидать, если настаивали на посягательстве на нейтралитет России. Россия хотела всего лишь, чтобы ее оставили в покое и чтобы она могла наслаждаться плодами мира, доставшегося ей дорогой ценой. Он забавно говорил о Троцком, который, прижавшись спиной к стене, всегда хотел воевать с кем-нибудь и теперь настаивал на решительных мерах по отношению к союзникам. «Удивительно, – сказал Чичерин, – как идея войны засела в голове у Троцкого. В марте Ленину пришлось использовать свое влияние, чтобы не допустить объявления Троцким войны Германии. Сейчас именно холодный разум Ленина удерживает Троцкого от объявления войны союзникам».

Хотя вопрос с интервенцией остался нерешенным, наше пребывание в Москве близилось к концу. Никто из нас не радовался. Денис Гарстин уже покинул нас. Ему было приказано присоединиться к генералу Пулу в Архангельске. Ему также пришлось уехать тайно из-за трудностей, связанных с получением для него пропуска у большевиков. Он уехал с печалью в сердце. Он хотел бы остаться с нами до конца. Бедный мальчик! Он стал одной из первых жертв интервенции. И все же мы были не лишены оптимизма. Веря в то, что союзники высадятся в Архангельске, мы были убеждены, что большевики не смогут оказать серьезного сопротивления. Даже Рэнсом, чье неприятие интервенции без согласия большевиков оставалось неизменным, сказал нам, что «концерт окончен», и начал готовиться к отъезду. Прежде чем было дано разрешение уехать, нам было суждено получить свою дозу волнений.

Одним чрезвычайным событием, происшедшим в этот период, было убийство графа Мирбаха, посла Германии. Этот террористический акт, и так уже сопровождавшийся внутренним возмущением, направленным против правительства, был самым драматическим политическим убийством современности. Так как я был невольным свидетелем попытки государственного переворота, то даю собственное изложение этого события во всех подробностях.

Чтобы понять сложившуюся ситуацию, читатель должен помнить, что после большевистской революции в ноябре 1917 года крайнее крыло русской социал-революционной партии примкнуло к большевикам и стало сотрудничать с ними в формировании нового правительства. Они получили несколько постов в различных комиссариатах, сохранили свои места в Советах и были широко представлены во Всероссийском Центральном исполнительном комитете, который является верховным законодательным и исполнительным органом Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в то время, когда не заседает съезд Советов. На протяжении первых восьми месяцев своего существования советское правительство было по сути коалиционным.

Партия левых социалистов-революционеров исповедовала такие же крайние взгляды в своей ненависти к капитализму и империализму, что и большевики. Поэтому они так же яростно, как и большевики, осуждали союзников. Во внутренней политике, имея разногласия с большевиками по аграрным вопросам, они поддерживали систему Советов и помогали большевикам в Гражданской войне. Два члена этой партии, бывший офицер полиции полковник Муравьев и сын владельца театра Корша в Москве лейтенант Саблин, на этом первом этапе большевистской власти были самыми успешными военачальниками в новом правительстве.

Однако в отличие от большевиков левые эсеры не были готовы пойти на все в своем желании мира. Они были против Брест-Литовского мирного договора и, хотя сохранили своих представителей в правительстве, так и не признали его. Они получали поддержку в основном на Украине, которая была оккупирована немцами, а немцы были жесткими надзирателями. Они сформировали на Украине временное реакционное русское правительство и вернули землю русским землевладельцам.

Левые эсеры не приняли такое положение дел и со времени подписания мира проводили на Украине непримиримую партизанскую войну как против русских землевладельцев, так и немецких оккупационных войск. С обеих сторон эта минивойна велась с ужасающей жестокостью. Доведенные почти до отчаяния страданиями своих соотечественников на Украине, левые эсеры активно протестовали против подобострастного отношения большевиков к немцам и осуждали большевистских комиссаров как лакеев Мирбаха. Даже официальная пресса почти ежедневно признавала какое-нибудь новое нарушение немцами Брестского договора и отпускала язвительные комментарии в адрес заискивающего тона робких протестов Чичерина и едва ли вежливых ответов немецкого посла.

Реальное отличие между двумя русскими правительственными партиями состояло в том, что левые эсеры считали Германию главной угрозой революции. Большевики или, скорее, Ленин, так как он один ясно видел в этой смутной обстановке, были полны решимости не предпринимать ничего, что могло бы подвергнуть опасности хрупкую ткань добытого ими мира. Теперь они больше боялись интервенции союзников, чем дальнейшей агрессии немцев. В глубине души обе партии конечно же были настроены против Германии и против Антанты. Но в этой ситуации не обошлось без курьеза. В то время как большевики публично осуждали деятельность левых эсеров на Украине, они тайно снабжали их деньгами для ведения партизанской войны против Германии.

Существовало еще одно недовольство, которое способствовало дальнейшему разделению этих двух партий. Среди крестьян главными сторонниками левых эсеров были кулаки. Частично для того, чтобы укрепить свое собственное положение в стране, и частично для того, чтобы получить зерно, большевики организовали так называемые комитеты бедноты, состоявшие из самых бедных крестьян. Их поощряли нападать на богатых кулаков и захватывать их зерно.

Здесь явно были налицо болезненные разногласия. Левые эсеры начали втайне подготавливать фантастические планы свержения большевистского правительства и возобновления войны с Германией. К 4 июля, дню открытия V Всероссийского съезда Советов, политическая ситуация созрела для неизбежного взрыва.

К этому съезду левые эсеры специально подготовились. Несмотря на манипуляции большевиков на выборах, им удалось из восьмисот присутствовавших делегатов послать на съезд одну треть своих избранников, и впервые после ноября 1917 года большевики столкнулись с настоящей официальной оппозицией в своем собственном правительстве.

Съезд проходил в Большом театре. В партере, где когда-то сидели балетоманы и богатые дамы из московской плутократии, увешанные драгоценностями, теперь сидели делегаты: справа лицом к сцене – большевистское большинство, состоящее, главным образом, из солдат в хаки; слева – оппозиция из левых эсеров, мускулистые руки и свободные рубахи которых свидетельствовали об их деревенском происхождении.

На высокой сцене, с которой Шаляпин впервые дал свою бессмертную интерпретацию Бориса Годунова, теперь сидят члены Центрального исполнительного комитета – пестрое сборище, состоявшее приблизительно из ста пятидесяти представителей интеллигенции с явным преобладанием евреев.

За длинным столом у переднего края сцены расположен президиум, в центре которого находится его председатель Свердлов. Это такой смуглый еврей, что его можно было бы заподозрить в том, что он «цветной». Его черная борода и жесткий взгляд черных глаз делают его похожим на современное воплощение испанских инквизиторов. Слева от него сидят секретарь Центрального исполнительного комитета Афанасьев, неприметный молодой еврей с нервно подергивающимися глазами, и Нахамкис, редактор газеты «Известия», известный публике под псевдонимом Стеклов. За этим же столом также сидит Зиновьев, председатель Петроградского Совета. Чисто выбритый, с огромным лбом, он выглядит таким же интеллектуалом, каким слывет. Справа от Свердлова сидят лидеры эсеров: Камков, Карелин, оба молодые евреи, чисто выбритые, хорошо одетые и явно из интеллигентной среды; Черепанов и в самом конце Мария Спиридонова, тридцатидвухлетняя руководительница партии. Она одета очень просто, ее темные волосы гладко зачесаны назад, в руке пенсне, которое она постоянно вертит. Она в точности похожа на школьную учительницу Ольгу из чеховских «Трех сестер». В 1906 году она стала известной, убив Лужиновского, губернского советника в Тамбове, пользовавшегося дурной славой. Партия выбрала ее для осуществления этого террористического акта. В середине зимы она дождалась Лужиновского на платформе вокзала в Борисоглебске и выстрелила из револьвера, когда он выходил из поезда. Ее выстрелы попали в цель, но попытка покончить с собой не удалась. Ее уволокли с платформы, а потом отдали на потеху казачьей солдатне. Ее приговорили к смертной казни, но, уступив прошению о снисхождении ввиду юного возраста, царь изменил приговор на пожизненные каторжные работы. Искренняя, почти фанатическая убежденность в выражении ее глаз показывает, что ее страдания повлияли на разум. Она больше истерична, чем практична, но ее явная популярность у своих приверженцев показывает, что она по-прежнему одна из немногих сентиментальных фигур в этой революции.

Позади стола президиума сомкнутыми рядами сидят другие члены Центрального исполнительного комитета. Здесь можно увидеть настоящих вождей большевиков и главных комиссаров. Они присутствуют в полном составе от Троцкого до прокурора Крыленко, который хмурится, подергивается. Отсутствуют только Дзержинский и Петерс. У этих беспощадных вершителей большевистского правосудия нет времени на съезды. Ленин тоже, как обычно, опаздывает. Он тихо и незаметно проскользнет позже, но в нужный момент.

В ложах и на балконах находятся друзья и сторонники различных делегатов. Вход только по билетам, и каждый вход, каждый коридор охраняется группами латышских стрелков, вооруженных до зубов винтовками, пистолетами и ручными гранатами. В большой императорской ложе сидят представители официальной прессы. Я занимаю свое место в большой ложе в партере справа от сцены вместе с Лаверне, Ромеем и другими членами миссий союзников. Прямо над нами расположились представители немецкого, турецкого и болгарского посольств. К счастью для нас, мы не сидим лицом к лицу.

С самого начала атмосфера наэлектризована. День открытия съезда посвящен речам рядовых делегатов. Эти речи строго соблюдают курс партии. Три величайших преступления – это Брест-Литовский мирный договор, комбеды и смертная казнь. Левые эсеры осуждают все три. В подкрепление своей позиции в отношении мирного договора они приводят примеры чудовищных зверств немцев на Украине. Большевики защищаются.

Настоящее сражение разворачивается на следующий день, когда обе стороны задействуют тяжелую артиллерию. Заседание открывает Свердлов, который мудро предвидит атаку эсеров. Он признает ужас германской оккупации, но ссылается на то, что Россия слишком слаба, чтобы вести войну. В меньшей степени ему удается защитить комитеты бедноты. Он выигрывает очко у эсеров, говоря о смертной казни. Левые социалисты-революционеры, говорит он, протестовали против вынесения смертного приговора адмиралу Счастному. В то же самое время они тесно сотрудничали с большевиками в чрезвычайных комиссиях. Один из них является заместителем председателя Московской ЧК, которая вынесла множество смертных приговоров без суда. Надо ли понимать так, что левые социалисты-революционеры против смертного приговора, вынесенного на суде, но поддерживают его в тех случаях, когда никакого суда нет? Свердлов занимает свое место под смех и аплодисменты большевиков.

Затем встает Спиридонова, и с первых ее слов становится понятно, что это не обычный съезд, что сегодня большевики и левые эсеры пришли к той точке, от которой расходятся их пути. Она явно нервничает. Ее речь еще и монотонна, но по мере того как тема ее воодушевляет, в ней начинает звучать истерическая горячность, что не может не произвести впечатления. Ее резкая критика направлена на комитеты бедноты. Она с гордостью упоминает тот факт, что вся ее жизнь была посвящена благоденствию крестьянства. Подкрепляя ритм своих фраз вертикальными движениями правой руки, она резко нападает на Ленина. «Я обвиняю вас, – говорит она, обращаясь к Ленину, – в том, что вы предали крестьян, используете их в своих собственных целях и не служите их интересам». Она взывает к своим сторонникам. «В доктрине Ленина, – выкрикивает она, – вы всего лишь навоз, удобрение!» Затем, завершая истерическое выступление, она обращается к большевикам: «Другие наши разногласия только временные, но по крестьянскому вопросу мы готовы дать вам бой. Когда крестьяне – те, что за большевиков, за левых эсеров, и беспартийные – одинаково подвергаются унижениям, притеснениям и уничтожению, уничтожению как класса, в моей руке вы по-прежнему найдете тот же самый пистолет, ту же бомбу, которые когда-то заставили меня защищать…» Конец фразы тонет в безудержном потоке аплодисментов. Какой-то большевистский делегат из партера швыряет оратору в лицо грубое оскорбление. Следует скандал. Крепкие крестьяне встают со своих мест и потрясают кулаками в сторону большевиков. Троцкий проталкивается вперед и пытается говорить. Его заглушают крики, и его лицо бледнеет от бессильной ярости. Тщетно Свердлов звонит в свой колокольчик и угрожает очистить театр. И кажется, что ему придется выполнить свою угрозу. Тогда Ленин медленно подходит к переднему краю сцены. По пути он похлопывает Свердлова по плечу и просит убрать колокольчик. Держась за лацканы своего пиджака, он стоит лицом к лицу с аудиторией, улыбающийся, в высшей степени уверенный в себе. Его встречают язвительными замечаниями и свистом. Он добродушно смеется, потом вскидывает руку, и с последними выкриками шум утихает. С холодной логикой он отвечает пункт за пунктом на критические замечания левых социалистов-революционеров. С легким сарказмом он говорит об их нелогичной и часто двусмысленной позиции. Его высказывания вызывают еще одну бурную заминку. Свердлов снова начинает волноваться и хватает колокольчик. И вновь Ленин поднимает руку. Его самоуверенность почти раздражает. Затем, слегка покачиваясь вперед при выделении отдельных моментов, но удивительно мало используя жестикуляцию, Ленин продолжает говорить так же спокойно, как будто он обращается к слушателям воскресной школы. На упреки в раболепии перед немцами он отвечает, что левые эсеры, желая возобновить войну, осуществляют политику империалистов союзнических стран. Спокойно и без признаков сантиментов он защищает Брестский договор, указывает, как горько было унижение, но подчеркивает суровое веление необходимости. Он почти преувеличивает трудности нынешней ситуации, превозносит храбрость тех, кто борется за социализм, советует набраться терпения и обещает награду за это терпение в сияющем будущем, когда в изнуренных войной странах неизбежно произойдут революции. Постепенно сама личность этого человека и ошеломляющее превосходство его логичной аргументации покоряют людей, которые, как завороженные, слушают его речь, пока она не заканчивается мощным взрывом аплодисментов, которые – хотя многие из левых эсеров, вероятно, знают о приготовлениях к тому, что будет завтра, – не ограничиваются одними большевиками.

Но речь оказала на левых эсеров лишь временное воздействие. За Лениным следует блестящий оратор Камков, который доводит себя до яростной горячности. Его речь очень боевая, и я восхищаюсь его безрассудной смелостью. Он не щадит никого. Завершение его речи великолепно по своему эмоциональному драматизму. Он поворачивается к ложе, в которой сидят немцы. «Диктатура пролетариата, – гремит его голос, – переросла в диктатуру Мирбаха. Несмотря на все наши предупреждения, политика Ленина остается неизменной, и мы становимся не независимой властью, а лакеями германских империалистов, которые имеют наглость показываться в этом театре».

В одно мгновение левые эсеры уже на ногах, кричат и потрясают кулаками в сторону немецкой ложи. Театр звенит от криков: «Долой Мирбаха! Вон немецких мясников! Долой палаческую петлю Брестского договора!» Свердлов торопливо звонит в свой колокольчик и объявляет заседание закрытым. В лихорадочном возбуждении делегаты устремляются из зала.

Один инцидент дает мне пищу для раздумий. Во время речи Камкова один французский офицер разведки в нашей ложе бурно аплодирует. Его реакция типична для многих моих коллег-союзников. Они не в состоянии понять, что и для большевиков, и для левых эсеров иностранная интервенция, будь она хоть немецкая, хоть союзническая, означает контрреволюционную интервенцию. Когда началась наша интервенция, она не получила поддержки от левых эсеров.

Полемике, которая закончилась столь драматично вечером 5 июля, не было суждено возобновиться в субботу 6 июля. В действительности съезд собрался, но вожди большевиков отсутствовали. Вчерашняя революция со сцены перекочевала на улицы и баррикады.

Я пошел в Большой театр в четыре часа. Был жаркий и душный день, и атмосфера в театре была как в турецких банях. Партер был заполнен делегатами, но много мест на возвышении были свободны. Не было Троцкого, не было Радека. К пяти часам дня почти все другие большевики, члены Центрального исполнительного комитета, исчезли. Ложа, выделенная представителям главных держав, была пуста. Но было большое количество левых эсеров, включая Спиридонову. Она выглядела спокойной и сдержанной. В ее манере не было ничего, что выдавало бы тот факт, что ее партия уже приняла решение подвергнуть все свое существование высшему испытанию войной.

И тем не менее именно это и произошло, хотя прошло какое-то время, пока мы не осознали правду. В шесть часов в нашу ложу вошел Сидней Рейли с вестью о том, что театр окружен войсками и все выходы перекрыты. У него было самое приблизительное представление о том, что произошло. Однако ему было известно, что на улицах велись бои. Что-то пошло не так. Наши мрачные опасения не уменьшились, когда мы услышали громкий взрыв в коридоре над нами. Неосторожный часовой уронил ручную гранату. Боясь, что большевики могут обыскать их, прежде чем разрешат покинуть театр, Рейли и французский представитель начали изучать содержимое своих карманов на предмет компрометирующих документов. Некоторые из них они рвали на мелкие кусочки и запихивали под обивку диванных подушек. Другие – без сомнения, более опасные документы – они проглатывали. Эта ситуация была слишком напряженной, чтобы мы могли оценить ее смешную сторону, и, решив, что в этом случае бездействие – лучшая линия поведения, мы сели в ожидании развязки и, как могли, мужественно демонстрировали терпение.

Наконец, в семь часов нас выручил Радек, который и рассказал все. Левые эсеры убили Мирбаха, надеясь тем самым спровоцировать Германию на возобновление войны. Возглавляемые Саблиным и Александровичем, зампредом ЧК, они планировали арестовать большевистских вождей во время съезда в театре. Вместо этого их самих поймали в ловушку, которую они расставили для своих противников.

Рассказ об их государственном перевороте можно изложить в нескольких словах. Днем, без четверти три, в субботу к немецкому посольству в Денежном переулке подъехал автомобиль, в котором сидели два человека. Само посольство охранялось военным отрядом большевиков. Но приехавшим в машине людям не составило труда войти в посольство, так как им были выданы специальные пропуска, подписанные Александровичем как зампредседателя ЧК. Человек по фамилии Блюмкин, который на протяжении нескольких месяцев жил со мной в одной гостинице в соседнем номере, был главным действующим лицом в этой трагедии. Так как он сам был представителем ЧК, его немедленно принял Рицлер, советник посольства Германии. Он сказал Рицлеру, что должен лично увидеться с Мирбахом. ЧК раскрыло заговор союзников с целью убийства германского посла. Принимая во внимание удостоверение личности Блюмкина и серьезность этой информации, Рицлер сам провел его к графу Мирбаху. Когда граф спросил его, как убийцы предполагают действовать, Блюмкин достал из своего кармана браунинг, ответил: «Вот так» – и выстрелил в несчастного посла. Затем, выпрыгивая из открытого окна, он швырнул назад ручную гранату для двойной гарантии и скрылся.

Тем временем левые эсеры собрали в Покровских казармах войска, которые они смогли убедить оказать им поддержку. Среди них была одна часть из двух тысяч человек, которых переманил на свою сторону агент ЧК Попов, недовольные солдаты из других полков и несколько сот матросов с Черноморского флота. В течение часа они радовались успеху. Они арестовали Дзержинского. Они захватили здание телеграфа. Но затем фантазия их подвела, и они не сделали больше ничего, кроме рассылки по всей стране телеграмм, объявляющих об успехе их государственного переворота. Ближе к вечеру они сделали нерешительную попытку подойти к Большому театру, но, увидев, что он окружен многочисленным отрядом войск большевиков, они возвратились в свою штаб-квартиру. Их попытка военных действий была так слаба, что огромное большинство населения Москвы так и не поняло до следующего дня, что накануне происходила неудавшаяся революция.

Троцкий не сидел сложа руки. Он вызвал из пригорода два полка латышских стрелков и броневики. Через несколько часов войска левых эсеров, столкнувшись с подавляющим превосходством сил противника, сложили оружие. Некоторые лидеры восстания скрылись. Но Александрович был схвачен на Курском вокзале и сразу же расстрелян. Делегаты от эсеров в Большом театре были арестованы без единого протеста. Революция, зародившаяся в театре, закончилась в том же самом месте.

Единственным результатом этой оперы-буфф, сыгранной эсерами, было то, что она укрепила позицию большевиков и сторонников мира. Последствия ее были незначительны. Несколько дней спустя главнокомандующий силами большевиков на Волге Муравьев попытался двинуть свои войска на Москву. Но к этому времени уже стало известно о поражении попытки государственного переворота в Москве, и Муравьев был арестован своими же солдатами. Его жизнь окончилась драматично: он застрелился в присутствии членов Симбирского Совета. Спиридонова и Черепанов были заключены в тюрьму в Кремле, где позднее мне суждено было стать их товарищем по несчастью. Убийца Блюмкин бежал. Большинство рядовых эсеров, чтобы спастись от репрессий, изменили своим вождям, осудили их действия и были заново приняты в ряды единомышленников большевиков.

Эта жалкая попытка, которая должна была бы стать наглядным уроком союзникам в том смысле, что она, вне всяких сомнений, доказала, что Россия готова пойти почти на все, чтобы избежать войны с Германией или союзниками, вызвала определенный отклик как с нашей стороны, так и со стороны немцев. Правительство Германии было в ярости, но, убежденное теперь в интервенции союзников, оно не объявило войну большевикам. Оно потребовало себе право прислать батальон немецких солдат для охраны их посольства в Москве, но когда большевики отказали в этой просьбе, ограничилось дипломатическим протестом. Наша реакция была более комичной. Спустя два дня после убийства Мирбаха ко мне пришел Радек и сообщил, что большевистское правительство хочет предоставить мне охрану. На его лице была широкая усмешка. Он знал, каков будет мой ответ. Я попросил его поставить охрану там, где ветеран Кайберовского перевала (перевал между Индией и Пакистаном. – Примеч. пер.) оставил свой рождественский пудинг. Это был едва ли не последний раз, когда мы посмеялись вместе.

На самом деле наше положение было далеко не из приятных. Во время съезда в Вологду приехал Линдлей, и его первая телеграмма ко мне вселяла смутную тревогу. Но в ней не раскрывалась ни политика, ни дата начала нашей интервенции. Неудавшаяся попытка контрреволюционного переворота была уже в неприятной близости. Савинков, подстрекаемый уверениями французов в оказании союзнической помощи, захватил Ярославль, а Ярославль находился между Москвой и Архангельском, единственным портом, через который мы могли выехать из страны. В этой связи Троцкий в своей автобиографии обвиняет меня в подстрекательстве и финансировании захвата Ярославля. Это совершенно не соответствует действительности. Никогда, ни в какое время я не оказывал Савинкову финансовой помощи. Еще менее я поддерживал его действия, которые он предпринял. Троцкий также издал приказ о том, чтобы всем французским и английским офицерам не выдавались дорожные пропуска по причине их контрреволюционной деятельности. И хотя формально этот указ не применялся в отношении моей миссии, я знал, что на практике разницы не будет никакой. К тому же происходили большие задержки в работе телеграфа при отсылке сообщений в Англию, и я не знал, когда мы будем совсем лишены этого источника связи.

Вечером 17 июля я получил от Карахана официальное сообщение об убийстве царя и его семьи в Екатеринбурге. Полагаю, я был первым, кто передал эту весть внешнему миру. Единственное свидетельство этого преступления, полученное из первых рук, которое я могу привести, касается официального отношения большевистского правительства. У меня сложилось собственное впечатление, что, встревоженный приближением чешских войск, которые обратили свои стопы назад и начали открыто воевать с большевиками, местный Совет расправился с ними без суда, а одобрение правительства из центра пришло позже. Безусловно, вопрос об одобрении или неодобрении не стоял. В своих передовицах большевистская пресса сделала все возможное, чтобы оправдать это убийство, и поносила царя как тирана и мясника. Было объявлено, что немедленно начнется публикация его дневников. Чуть позже было опубликовано несколько фрагментов. Все, что они раскрыли, – это то, что император был преданным мужем и любящим отцом. Когда стало ясно, что в результате эти фрагменты привлекли на сторону царя симпатии людей, их публикацию прекратили. Карахан – и это правда – утверждал, что он потрясен, и приводил смягчающие обстоятельства. Он выдвинул теорию, что угроза интервенции союзников была прямой причиной смерти царя. Я должен признать, что население Москвы восприняло это известие с удивительным равнодушием. Его безразличие ко всему, кроме своей собственной судьбы, было абсолютным, но симптоматичным для такого чрезвычайного периода, в котором мы жили.

Пока эта подлинная трагедия разворачивалась в Екатеринбурге, в Вологде разыгрывалась драма, изобиловавшая комическими ситуациями. Большевики послали Радека в этот рай для союзников, предпринимая последнюю попытку убедить послов союзнических стран приехать в Москву. Возможно, они были движимы истинным желанием прийти к полюбовному соглашению. Еще более вероятно, что, осознав неизбежность интервенции, они захотели держать послов в Москве как заложников. Для выполнения этого деликатного задания они выбрали большевика по фамилии Пак, и если его усилия не увенчались успехом, то он хорошо потешил свое чувство юмора. Он предстал перед послами со своим револьвером. Он спорил, льстил и даже угрожал. Он беседовал с ними всеми вместе и поодиночке, но послы были непоколебимы. Тогда вечером он пошел в местное отделение телеграфа и послал телеграмму прямо Чичерину с отчетом о своей неудавшейся миссии.

Его увеселительная поездка в Аркадию имела забавное продолжение. Я получил дословный отчет о прямом телефонном разговоре между Радеком и Чичериным от одного из наших тайных агентов. Этот документ был настолько явно подлинным, что американский генеральный консул в Москве отправил его перевод своему послу. Не читая, Фрэнсис положил его себе в карман и взял с собой на ежедневное совещание послов. «Господа, – сказал он, – я получил из Москвы интересный документ. Это отчет Радека о его переговорах с нами. Я прочту его вам». Неловко надев пенсне, он начал: «Посол Фрэнсис – это чучело в манишке». Это весьма соответствовало действительности, но слышать это из уст посла было немного странно. Далее последовали более сочные насмешки, которые достигли кульминации в завершающей фразе: «Аиндлей единственный человек, обладающий хоть каким-то здравым смыслом. Он практически признает, что Нулан ведет себя совершенно по-детски». Сэр Фрэнсис Аиндлей сталкивался со многими затруднительными ситуациями и встречал их с неизменным мужеством и самообладанием. Однако я сомневаюсь, что он когда-либо чувствовал себя столь же неловко, как в тот момент.

Мы должны были увидеть еще одну комедию перед финальной трагедией. 22 июля в Москву прибыла официальная английская экономическая миссия, состоявшая из сэра Уильяма Кларка, который в настоящее время является верховным комиссаром Великобритании в Канаде, господина Лесли Уркхарта, господина Армистеда и господина Питерса из Торговой дипломатической службы. Они приехали обсудить возможности торговых отношений с большевиками. Их приезд поставил меня в тупик. Насколько я знал – а у меня не было точных сведений, – наша интервенция была всего лишь вопросом нескольких дней. Чешская армия теперь продвигалась на запад. Она захватила Симбирск и осадила Казань. Чехи были нашими союзниками. Пока мы поддерживали их, мы поддерживали войну против большевиков. Савинков удерживал Ярославль, а Савинкова финансировали французы. К тому же именно в тот момент английские войска, вероятно, уже были в пути, чтобы высадиться в Архангельске. И тем не менее в Москве находилась английская экономическая миссия, нашептывавшая большевикам о мире и торговых договорах. Была ли когда-нибудь более двусмысленная ситуация? Мог ли я удивляться, когда позднее большевики обвинили меня в коварном двуличии и дополнили свои обвинения документально подтвержденными ссылками на вероломство Альбиона? Увы! Не было ни вероломства, ни предательства. Просто это был еще один пример того, как один департамент Уайтхолла не знает того, что делает другой. Я сопроводил сэра Уильяма Кларка на беседу с Чичериным и комиссаром торговли Бронским. Не могу сказать, что я получил удовольствие от этой беседы. А также мне немногое удалось узнать от приехавших из Англии визитеров. Сэр Уильям Кларк ничего не знал о планах союзников в отношении России. Уркхарт, который имел долю в горнодобывающей промышленности Сибири, был убежденным сторонником интервенции. Я был рад, когда два дня спустя после бесплодных переговоров они уехали в Петроград. Если бы они остались еще на двенадцать часов дольше, их могли бы задержать на неопределенный срок.

На следующий день с пугающей внезапностью пришла весть о том, что посольства стран-союзников покинули Вологду и бежали в Архангельск. И хотя они издали бесполезный бюллетень, в котором было заявлено, что их отъезд не следует рассматривать как разрыв отношений, большевики правильно истолковали его как прелюдию к интервенции. Их бегство, осуществленное без единого слова предупреждения союзническим миссиям в Москве, поставило меня в незавидное положение. Я прекрасно видел, что роль заложников, которая первоначально была предназначена послам, будет теперь отведена нам. Вместе со своим французским, американским и итальянским коллегами я пошел на прием к Чичерину, чтобы прощупать почву. Он старался быть вежливым и явно хотел избежать любого действия, которое возложило бы вину за разрыв отношений на большевиков. Он настаивал на том, чтобы мы остались в Москве, и уверял нас, что, что бы ни случилось, нам будет позволено уехать, когда мы только этого захотим. Наш ответ был уклончивым. У нас все еще не было никаких официальных указаний от наших правительств. Мы принимали на веру то, что союзники решили высадить войска. Мы предполагали, что они высадятся в Архангельске, Мурманске и Владивостоке. Мы ничего не знали наверняка.

Однако было ясно, что наше положение в Москве уже ненадежно, и я вернулся в свои комнаты, чтобы предпринять предварительные шаги к отъезду. Следующие несколько дней были самыми печальными за время моего пребывания в России. Мура уехала из Москвы десятью днями раньше, чтобы побывать у себя дома в Эстонии. Из-за боев на чешском и ярославском фронтах поездки по железной дороге теперь строго контролировались. Я не мог связаться с ней. Казалось странным, что я должен был уехать из России, не увидев ее вновь. Четыре дня и четыре ночи я не смыкал глаз. Часами напролет я сидел в своем номере, изображая терпение и изводя несчастного Хикса дурацкими вопросами. Мы ничего не могли сделать, и, отчаявшись, я потерял самообладание и впал в самую мрачную депрессию. 28 июля днем у меня зазвонил телефон. Я снял трубку. Это была Мура. Она приехала в Петроград после ужасных шестидневных приключений, когда ей пришлось пешком идти по ничейной земле между Эстонией и Россией. Той же ночью она выезжала в Москву.

Реакция была удивительной. Теперь больше ничего не имело значения. Если я опять увижу Муру, я чувствовал, что смогу встретить любой переломный момент, любые неприятности, которые будущее уготовило мне.