Если мы и существовали в состоянии хронического кризиса, то все же имели возможность расслабиться. Благодаря американскому Красному Кресту нас хорошо снабжали продовольствием и табаком. Хикс также был отличным организатором, и, когда транспорт еще работал нормально, он обеспечил нас запасом вин, которого хватило почти на все время нашего пребывания. Мы обедали в своих комнатах, развлекая своих коллег и стараясь держаться молодцами, в обмен на более широкое гостеприимство, которое они могли предложить нам благодаря своей многочисленности и лучшему жилью. После обеда мы обычно играли партию в покер с американцами. Робинс не играл. Он читал Библию или разговаривал со мной. Но его служащие играли. Мои товарищи не были им достойными соперниками, и, когда я сел играть, мне также пришлось заплатить за обучение. Среди игроков был американец ирландского происхождения, которого звали О'Каллаган. Равного ему в игре в покер еще нужно поискать. Он был убежденным пессимистом, каждый раз, когда садился играть, доставал свои часы и говорил: «Удача меняется в двенадцать часов. К худшему». Его собственная удача или мастерство не менялись никогда. Он выигрывал у нас деньги с неизменной регулярностью.

По воскресеньям мы ходили на балет. За исключением того, что императорская ложа была переполнена «товарищами», спектакль был тем же самым, что и при царе, и таким же превосходным. На несколько часов мы могли забыть свои тревоги, и, глядя на те же самые декорации и тех же самых танцоров, я с трудом мог вспомнить, что мы находимся в гуще величайшей революции, которую когда-либо знал мир. Затем падал занавес. Оркестр начинал играть «Интернационал», и мы возвращались к мрачной действительности, в которой жили. «Интернационал» был третьим национальным гимном, который я слышал в исполнении одного и того же оркестра.

Когда пришла весна, мы стали выезжать за город, устраивать пикники в лесу и играть в английскую лапту. Это был для нас единственный вид физических упражнений. Нашим любимым местом отдыха было Архангельское, прекрасное загородное поместье князя Юсупова. Было необычно видеть это место пустынным. Крестьяне вступили во владение землей, но, насколько мы могли видеть, они не тронули дом, и все казалось целым. После Москвы одиночество очень успокаивало. На дорогах не было движения, и как только мы оказывались на окраинах города, там редко можно было увидеть хоть одну живую душу. Отсутствие транспорта в действительности было опасностью, которая чуть не привела меня к беде. Возвращаясь однажды ночью домой, мы наткнулись на заставу. Человек у шлагбаума ушел спать. По счастью, мы ехали не очень быстро, и, кроме разбитого лобового стекла, нашей машине не был нанесен ущерб. Но разбитое стекло сильно порезало мне руки, так что по сей день у меня сохранились шрамы от того приключения.

Мы даже ходили в кабаре, находившееся в подвале на Охотном ряду и потому названное «Подполье». Это была неумная затея, так как заведение было нелегальным, и, если бы нас там застукали, мы имели бы глупый вид. Зал был заполнен представителями состоятельной буржуазии. Там была отличная сцена, столики и ряд лож. Цены были высокими, но на каждом столе стояло шампанское. Мы заняли ложу и сели послушать первоклассный эстрадный концерт, который могут устроить только русские. Именно здесь я впервые услышал Вертинского, молодого гения-декадента, песни которого, написанные и исполняемые им самим, выражали разочарованность русской интеллигенции. Одна песня произвела на меня особенно глубокое впечатление: «Я не знаю, зачем…» Это была антивоенная песня, и Вертинский с мертвенно-бледным напудренным лицом пел ее с небывалой силой. Я могу вспомнить только несколько первых строк:

Эту песню требовали исполнять на бис снова и снова. Она отражала настроения антибольшевистски настроенной аудитории, которая потеряла свою душу и боевой дух. Эта песня выражала настроение класса, который уже оставил всякую надежду, который почти ни перед чем не остановится, чтобы избежать смерти в бою. А еще утром я получил телеграмму из министерства иностранных дел с оценкой британского военного эксперта. Он утверждал, что в России требуется всего лишь небольшое и твердое ядро, состоящее из английских офицеров, чтобы привести «лояльных русских» к победе.

Когда я сидел, размышляя о тяжелой судьбе человека, находящегося в гуще событий, у дверей внезапно произошло какое-то движение и послышался повелительный рык: «Руки вверх!» В зал вошли двадцать человек в масках и наставили на публику браунинги и револьверы. Наступила мертвая тишина. Быстро и без суеты четверо бандитов обшарили карманы зрителей, забирая деньги, драгоценности и все ценное. Большинство из них были в офицерской форме – по праву или нет, я не мог определить. Когда они добрались до нашей ложи, их предводитель заметил английскую военную форму на Хилле и Гарстине. Я уже отдал им свои часы и бумажник. Человек козырнул. «Вы английские офицеры», – сказал он. Все еще с поднятыми вверх руками я ответил «да». Он возвратил мне деньги и часы. «Мы не грабим англичан, – сказал он. – Я прошу извинить то состояние, в котором находится моя страна, заставляющее меня таким способом зарабатывать себе на жизнь».

Нам повезло. К счастью, больше мы не имели возможности повторить этот эксперимент. Когда Троцкий истребил анархистов, он закрыл все кабаре.

Что касалось Москвы, мы, союзники, жили довольно дружно. Лаверне и Ромей были отличными партнерами, и на протяжении восьми тяжелых месяцев мы ни разу не поссорились и не сказали друг другу злого слова. Ромей в особенности был великолепным помощником и настоящей опорой. Он был самым невозмутимым итальянцем, которого я когда-либо встречал. Любой кризис он встречал абсолютно бесстрастно, и не оставалось сомнений, что он найдет здравое решение любой проблемы. У него не было заблуждений относительно краха России как военной машины, и он решительно противился любому авантюрному плану.

С другими английскими миссиями в России мои отношения были не такими хорошими. Я поддерживал как можно более тесную связь с Кроуми, военно-морским атташе, и имел возможность помочь ему в работе, представив Троцкому. Это был смелый и очень квалифицированный морской офицер, но без опыта работы в политике. Время от времени я также видел Макальпайна, бывшего чиновника казначейства и человека величайшего ума, живущего в Петрограде. Он также мог составить объективную картину происходящего и до конца оставался убежденным противником интервенции. Но были другие английские официальные лица, которые, как я знал, не одобряли мою политику и, не зная ничего о моих действиях, плели против меня интриги. Правда состоит в том, что наши разнообразные миссии и остатки миссий пребывали в нерешительности. Никто не занимал руководящее положение, и хотя министерство иностранных дел обращалось ко мне в своих телеграммах как к «представителю Великобритании в Москве», а большевики настаивали на том, чтобы навесить на меня ярлык «британского дипломатического представителя», я находился в полном неведении относительно работы целой группы английских офицеров и чиновников, для присутствия которых в России и для защиты которых мое положение у большевиков было единственной гарантией.

Не было никакой политики, проводимой Великобританией, если только семь разных политик, проводимых одновременно, могут быть названы политикой. И для продолжения такой неясной ситуации Министерство иностранных дел настаивало на том, чтобы мое собственное положение оставалось как можно более неясным. Если в палате общин какой-нибудь разгневанный сторонник интервенции желал знать, почему, ради всего святого, британское правительство содержит официального представителя при правительстве головорезов, которое хвастает своей решимостью уничтожить цивилизованный мир, господин Бальфур или его заместитель отвечали ему вполне правдиво, что у нас нет официального представителя, аккредитованного при правительстве большевиков. С другой стороны, когда какой-нибудь революционно настроенный либерал обвинял британское правительство в недальновидности и отсутствии аккредитованного представителя в Москве с целью защищать интересы Великобритании и помочь большевикам в их борьбе с германским милитаризмом, господин Бальфур отвечал, также строго следуя правде, что в Москве у нас есть представитель – служащий с огромным опытом работы в России, – на которого возложены именно эти обязанности.

Очевидно, перед правительством Великобритании встала чрезвычайно трудная проблема. Оно не имело возможности послать в Россию большой контингент. Если правительство станет поддерживать небольшие офицерские формирования на юге, оно рискует толкнуть большевиков к дьявольскому союзу с немцами. Если оно будет поддерживать большевиков, то, по крайней мере, сначала возникнет серьезная опасность того, что немцы начнут наступление на Москву и Петроград и посадят свое прогермански настроенное буржуазное правительство. (Лично мне предпочтителен был бы этот курс, так как он привлек бы в Россию большее количество немецких войск. Без военной поддержки Германии никакое буржуазное правительство не удержало бы власть и в течение месяца. Большевики всегда одолели бы войска антибольшевистски настроенных русских.) К тому же наше правительство просто физически не могло идти в ногу с событиями, которые радикально менялись каждые сорок восемь часов. То, что посланники Великобритании были неспособны увидеть какой-либо признак порядка в преобладающем хаосе, было естественно. Вина их состояла в том, что они слушали слишком многих советчиков и не понимали главную правду: в России образованный класс был представлен бесконечно малым меньшинством, не имевшим ни организации, ни политического опыта, ни связи с массами. Верхом глупости царизма было то, что за пределами своего собственного круга он сурово подавлял каждую политическую отдушину. Когда царизм рухнул, бюрократизм рухнул вместе с ним. И не осталось ничего, кроме народных масс. В Москве, держа руку на пульсе событий, каждый, за исключением самых упрямых традиционалистов, мог понять, что здесь происходит социальный переворот, который разрушил все предыдущие представления о России. Однако Лондон продолжал считать его проходящей бурей, после которой стрелка барометра вновь покажет «ясно». Самым опасным из всех исторических афоризмов является такой: «Plus ca change, plus c'est la meme chose» (чем больше это изменяется, тем больше остается все тем же – фр.). Весной и летом 1918 года он был на устах английских сторонников интервенции. У истории свои подъемы и спады, но, в отличие от спада, подъем идет медленно и редко, если вообще когда-либо, происходит на веку одного поколения.

Другим грузом на плечах на протяжении этого периода была моя связь со старыми политическими друзьями с дореволюционных времен. Те, кто остались в Москве, приходили повидаться со мной. Они приходили, кто с гневом, кто с печалью, кто с дружбой. Их можно было разделить на три группы: те, что были за всеобщий мир; те, что имели связь с белыми генералами на юге и верили в так называемую ориентацию на союзников; и те, которые с грустью сознавали, что большевики пришли, чтобы остаться. Я не включаю в эту классификацию ярых сторонников Германии. Они не приходили повидаться со мной.

Эти беседы были для меня источником неподдельной грусти. Эти люди были моими друзьями и коллегами в деле развития англо-российской дружбы. Отказать им в помощи казалось почти предательством. Со сторонниками всеобщего мира (их идея состояла в том, чтобы мы заключили с Германией мир и предоставили немцам иметь дело с большевиками) моя задача была сравнительно простой. Я мог только горестно качать головой и говорить, что в свете сложившейся ситуации на Западном фронте эта цель кажется недостижимой. И тем не менее они упорно гнули свое, и, когда в Москву прибыло посольство Германии, один русский, занимавший видное положение, сообщил мне, что он посоветовался с послом Германии и имеет возможность организовать для меня приватную беседу с ним в своем доме. Я передал эту информацию в министерство иностранных дел и получил указание не связываться с этим предложением.

Гораздо более мучительным было мое положение, когда приходилось иметь дело со сторонниками интервенции союзников. В этой ситуации я не имел возможности предлагать им какую-либо помощь или поддержку. Я этого и не делал, хотя ради получения информации поддерживал с ними более или менее регулярные контакты. Ко мне также приходили различные эмиссары от генерала Алексеева, генерала Корнилова и позднее от генерала Деникина, но так как меня окружали агенты-провокаторы и я не мог быть уверен в их честности, то был очень уклончив в своих ответах.

Третья группа, членов которой я могу назвать реалистами, была малочисленна. В нее входили такие люди, как бывший помощник министра внутренних дел Авинов и молодой Муравьев, бывший секретарь Извольского и брат леди Читэм. Авинов, человек большого ума и беспристрастности, был самым понимающим из всех моих друзей. Это был человек, которого нельзя было не любить. Его манеры были столь же приятны, сколь велика его культура. Его жена, урожденная графиня Трубецкая, принадлежала к одной из старейших семей России. Революция уничтожила все, что было ему дорого в жизни. Но, умея видеть дальше большинства своих соотечественников, он все видел ясно. И в ходе блестящего изложения истории революционного движения он с грустью сказал мне, что большевики являются единственным правительством, которое с начала революции продемонстрировало хотя бы малейший признак силы, что, несмотря на диктаторскую тиранию, его корни находятся в народных массах и что контрреволюция не имеет шансов на успех в ближайшие годы.

К нам также приходили и другие посетители, вроде оказавшихся на мели членов английских миссий, которые возвращались из Румынии и с юга. Среди них был Ле Паж, хладнокровный морской офицер с непростым заданием поддерживать отношения с российским флотом на Черном море. Также приходил де Кандолл, специалист по железным дорогам, у которого была миссия в Румынии. Возвращаясь домой через Москву, он оставил мне своего помощника Тамплена, который пополнил личный состав моей группы. Чуть позже я взял к себе Лингнера, занимавшегося пропагандой в Тифлисе, который, чтобы добраться до Москвы, пережил настоящую одиссею, полную опасных приключений. И Тамплен, превосходно говоривший по-русски, и Лингнер, обладавший хорошими мозгами, были мне большим подспорьем. Также я не могу не упомянуть Артура Рэнсома, корреспондента «Манчестер гардиан», который, если и не входил в нашу группу, был больше чем просто посетителем. Он жил в нашей гостинице, и мы почти ежедневно виделись. Рэнсом был донкихотом с отвисшими усами, как у моржа. Он был сентиментален, и на него всегда можно было положиться, если надо было встать на защиту неудачника. Это был выдумщик, чью фантазию воспламенила революция. Он был в отличных отношениях с большевиками и часто приносил нам информацию огромной важности. Неисправимый романтик, который мог придумать сказку из ничего, он был занимательным и добродушным собеседником. Страстный рыбак, написавший несколько прелестных очерков о рыбалке, он вызывал у меня теплое чувство симпатии, и я решительно защищал его от болванов из контрразведки, которые потом пытались объявить его агентом большевиков.

Однако посетителями, вызывавшими у нас наибольшее волнение, были немцы, с которыми мы часто виделись, но никогда их не приветствовали. Прямым следствием заключенного в Брест-Литовске мира стало то, что немцы назначили графа Мирбаха послом в Москве. Он должен был прибыть 24 апреля. Первая из длинной череды схваток началась 22 апреля, когда большевики довели меня до ярости, изъяв сорок номеров в нашей гостинице для нового посла и штата его сотрудников. Большая часть этих комнат находилась на нашем этаже.

Побелев от гнева, я пошел к Чичерину и заявил решительный протест против такого оскорбления. Чичерин извинялся, но ничего не мог сделать. Я бушевал и неистовствовал. Чичерин устало поднял на меня глаза, и его глазки, как у хорька, изумленно мигали, глядя на сильный взрыв эмоций у такого добродушного человека, как я. Ломая руки, он умолял дать ему время, обещал, что это вторжение только на несколько дней, и извинялся за то, что в их распоряжении нет никакого другого жилья.

Отчаявшись, я пошел к Троцкому, на которого, по крайней мере, можно было положиться и знать, что решение будет принято. Его нигде нельзя было найти. Но у него была очень компетентная и тактичная секретарша Евгения Петровна Шелепина, которая в настоящее время является подданной Великобритании и женой Артура Рэнсома. Я сказал ей, что должен немедленно поговорить с Троцким и что дело чрезвычайно срочное. Через пять минут я уже говорил с ним по телефону. В самых энергичных русских выражениях, которые только знал, я сказал, что не потерплю этого оскорбления и, пока приказ о реквизиции комнат в гостинице не будет отменен, вместе с сотрудниками своей миссии и всем багажом переберусь на вокзал и расположусь там, пока он не даст мне поезд. Я потребовал ответа немедленно.

Троцкий, который находился на заседании Совнаркома в Кремле, великолепно воспринял мою эмоциональную вспышку. Он согласился, что наше положение будет невыносимым. Он пообещал принять безотлагательные меры и сдержал свое слово. Полчаса спустя он позвонил мне и сказал, что дело улажено. Он отдал четкое распоряжение, чтобы для немцев было найдено – он не знает где, но найдено – другое жилье. В течение нескольких дней они занимали неудобные комнаты в каком-то второсортном отеле. Потом переехали в великолепный частный дом в Денежном переулке. Этой небольшой победой я всецело обязан Шелепиной. Я отблагодарил ее позднее, когда она захотела уехать из России, выдав ей английский паспорт, что было незаконным, но, я надеюсь, мне не станут ставить это в вину теперь.

Двадцать шестого апреля граф Мирбах вручал свои верительные грамоты в Кремле. Его принял не Ленин, а Свердлов, председатель Центрального исполнительного комитета. Процедура была формальной и приторно учтивой. В своей речи Свердлов сказал: «В вашем лице мы приветствуем народ, с которым заключили мир в Брест-Литовске».

Персонал немецкого посольства состоял почти полностью из специалистов по России. Сам Мирбах перед войной был советником посольства Германии в Петрограде. Его главный помощник Рицлер имел давний и разнообразный опыт политической деятельности в России. Первый секретарь Хаусшильд был моим давним другом. Он приехал в Москву в качестве вице-консула одновременно со мной. Это был благородный человек. Пока не началась война, он всегда лояльно относился к Великобритании.

И хотя они обладали столь широкими знаниями о положении дел в России, я не верю, что немцы более успешно вели дела с большевиками, чем мы. Безусловно, они также делали много ошибок, и никогда их положение не было ни надежным, ни благоприятным. Мы везде ходили без оружия и без сопровождающих. Немцы никогда не выходили на улицу без охраны.

Однако их присутствие в Москве создавало для нас затруднения, и большевики, вероятно, по-детски забавлялись, сталкивая нас Друг с другом. У них это очень хорошо получалось. Они собирали нас вместе в одной приемной в Министерстве иностранных дел. Если они хотели досадить Мирбаху, то принимали меня первым. Если же правительство Великобритании наносило им какую-либо обиду, то они были обходительны с Мирбахом и заставляли меня ждать. Если немцы были слишком настойчивыми в своих требованиях, большевики начинали угрожать им интервенцией союзников. Когда союзники пытались навязать большевикам интервенцию, они рисовали тревожную картину и опасности, которые влекло за собой наступление немцев на Москву. Так как ни немцы, ни союзники не могли определиться с четкой политикой в отношении России, дипломатия большевиков находилась в выигрышном положении.

Мои встречи с немцами в Министерстве иностранных дел большевиков причиняли мне острый дискомфорт. Иногда нас оставляли вместе в одном помещении почти на час, в течение которого мы, отвернувшись друг от друга, смотрели в окно или читали «Известия». Самым болезненным моментом был тот, когда я в первый раз лицом к лицу столкнулся с Хаусшильдом. Он был один в приемной, когда я вошел, и шагнул мне навстречу с открытой улыбкой. Я отвернулся, как будто не знаю его. Об этом поступке я сожалею до сих пор. Позже, когда меня арестовали и моей жизни угрожала опасность, он заставил меня устыдиться, присоединившись к дипломатическим представителям нейтральных стран в их требовании моего освобождения. Через шведского поверенного в делах он прислал мне дружеское послание, когда я был в тюрьме. Сейчас он уже умер, а у меня никогда не было возможности выплатить ему свой долг благодарности или извиниться за свой поступок.

Еще один посетитель, подобно Артуру Рэнсому, стал постоянным. Это была Мура. Простившись с ней в Петрограде в начале марта, я скучал по ней больше, чем хотел в этом признаться. Мы регулярно писали друг другу, и ее письма стали необходимой частью моей повседневной жизни. В апреле она приехала в Москву погостить у нас. Она приехала в десять часов утра, а я был занят беседами с людьми до без десяти час. Я спустился в гостиную, где мы завтракали, обедали и ужинали. Она стояла у стола, и весеннее солнце сияло на ее волосах. Когда шел к ней, я едва осмеливался доверять своему голосу. В мою жизнь вошло нечто, что было сильнее любых других уз, сильнее даже самой жизни. С тех пор она всегда была рядом, пока нас силой не разлучили вооруженные большевики.