Петроград, в который я вернулся, был совершенно другой. Улицы были в ужасающем состоянии. Снег не расчищали неделями, и поездка в санях от Финляндского вокзала на северном берегу реки до посольства была похожа на езду по бутафорской железной дороге – никакой надежности. Люди на улицах были подавлены и унылы. В ужасном состоянии были и лошади. Они выглядели так, как будто не ели досыта неделями. Как раз не доезжая до Троицкого моста, мы проехали мимо мертвой лошади. Она вмерзла в снег и лежала там, очевидно, уже несколько дней.

В посольстве царило некоторое смятение мыслей и большой разброс во мнениях. Троцкий находился в Брест-Литовске, пытаясь заключить мир с немцами, и, казалось, никто не знает, что происходит. Сотрудники посольства раскололись на тех, кто признал большевистское правительство, и тех, кто не признавал его. А Линдлей (теперь он сэр Фрэнсис Линдлей и посол его величества в Японии), который возглавлял посольство, неуверенно лавировал между двумя враждующими группировками. Пока мы не нашли подходящий дом, члены моей делегации были расквартированы вместе с различными членами других английских делегаций в Петрограде. Моим добрым самаритянином оказался Рекс Хор, который в настоящее время является посланником Великобритании в Тегеране, а тогда он был вторым секретарем посольства. Очаровательный собеседник с медлительной речью, которая выдавала чрезвычайно активный ум, Хор был одним из немногих англичан, которые могли объективно оценить революцию. Он был за то, чтобы признать большевистское правительство, и его взгляды во многом совпадали с моими. Вечером, когда я собирался почитать на ночь, я нашел рядом со своей кроватью книгу лорда Кромера «Современный Египет». В ней я наткнулся на афоризм, которым руководствовался Кромер в Египте: «Il faut s'accomoder aux cirConstances et en tirer parti même de ce qui nous dep-laît» (надо приспосабливаться к обстоятельствам и использовать даже то, что нам не нравится – фр.). Этот афоризм показался мне отличным руководящим принципом моего собственного поведения в трудной ситуации, в которой я очутился.

На следующий день состоялась моя первая беседа с Чичериным, который на время пребывания Троцкого в Брест-Литовске руководил Министерством иностранных дел. Он принял меня в том же самом здании, в котором раньше властвовал Сазонов. При нашей беседе присутствовал смуглый еврей по фамилии Петров, а трагикомический характер этой ситуации может лучше всего проиллюстрировать тот факт, что эти мужчины были выпущены из английской тюрьмы, чтобы возвратиться в Россию.

Выходец из хорошей русской семьи, которая задолго до революции пожертвовала состоянием ради его социалистических убеждений, Чичерин был человеком высокой культуры. В юности он начал свою карьеру в качестве чиновника в царском Министерстве иностранных дел и говорил на французском, английском и немецком языках бегло и правильно. Одет он был в ужасный желто-коричневый твидовый костюм, который привез из Англии, и на протяжении шести месяцев наших почти ежедневных контактов я ни разу не видел его в чем-то другом. Вместе со своей бородкой и волосами песочного цвета в этом костюме им в тон он выглядел как одна из тех нелепых фигур, которые дети лепят из песка на берегу моря. Только его глаза, маленькие, с красным ободком, как у хорька, выражали какие-то признаки жизни. Его узкие плечи сгибались от напряженной работы над рабочим столом. Среди людей, которые работали по шестнадцать часов в сутки, он был самым неутомимым и жестким по отношению к своим обязанностям. Идеалист, чья верность своей партии была непоколебима, он был чрезвычайно недоверчив ко всем, кто к ней не принадлежал.

Наша первая беседа прошла удовлетворительно, но была неопределенна. Позже, когда я лучше узнал Чичерина, то понял, что он никогда не принимал решений, не проконсультировавшись с Лениным. Однако в этом случае он, очевидно, получил указание быть дружелюбным. Действительно, большевики, которые явно проводили политику стравливания немцев с союзниками, а союзников с немцами, приветствовали мой приезд. В большевистской прессе важность моей миссии и моего собственного положения умышленно преувеличивалась, а обо мне писали не только как о доверенном лице Ллойд Джорджа, но и как о влиятельном политике, чьи симпатии были всецело на стороне большевиков! Такое описание моего положения в обществе вызвало некоторое неправильное представление среди других союзнических миссий в Петрограде. В частности, один американский офицер разведки, чей главный вклад в войну состоял в приобретении пачки документов, настолько явно поддельных, что даже наша собственная разведслужба не захотела иметь с ними дела, сообщил своему правительству, что в Петроград приехал опасный английский революционер и водит дружбу с большевиками.

Чичерин был достаточно честен в своем рассказе о том, что происходит в Бресте. Он сказал мне, что переговоры идут плохо, что сейчас перед Англией открывается возможность сделать для России дружеский жест. Почти на одном дыхании он сообщил мне, что большевики в настоящее время заняты созданием нового Интернационала, в котором не останется места умеренным социалистам, вроде Брантинга и Хендерсона. Фактически, это было зарождением пресловутого Третьего интернационала.

Другим новым знакомым в эти первые дни пребывания в большевистском Петрограде был Реймонд Робинс, глава американской миссии Красного Креста и брат известной писательницы Элизабет Робинс. На третий вечер после моего приезда Рекс Хор пригласил его поужинать с нами, и у нас получилась хорошая беседа. Робинс, который был скорее филантропом и гуманистом, нежели политиком, оказался замечательным оратором. Его речь, как и речь господина Черчилля, всегда была монологом, но она никогда не была скучна, а его дар говорить аллегориями был так же поразителен, как и оригинален. Обладая черной шевелюрой и орлиными чертами лица, он имел очень выдающуюся внешность. Он был индейским вождем с Библией вместо томагавка. Во время предвыборной кампании Рузвельта, который баллотировался на пост президента от Республиканской партии в 1912 году, он баллотировался на пост вице-президента. Будучи богатым человеком, он при этом был против капиталистов. И все же, несмотря на свои симпатии к неудачникам, он преклонялся перед великими людьми. До сих пор его двумя героями были Рузвельт и Сесил Родес. Теперь его воображением завладел Ленин. Удивительно, но Ленина забавляло такое преклонение перед великими людьми. Из всех иностранцев Робинс был единственным человеком, которого Ленин всегда хотел видеть и которому удалось навязать свою индивидуальность невозмутимому вождю большевиков.

У Робинса была не такая официальная, но схожая с моей миссия. Он был посредником между большевиками и американским правительством и поставил себе задачу убедить президента Вильсона признать советскую власть. Он не говорил по-русски и очень мало знал о России. Но в лице Гамберга, русско-американского еврея, который на протяжении многих лет был тесно связан с большевистским движением, он имел помощника, который снабжал его необходимыми знаниями и аргументами. А аргументы Гамберга в устах Робинса становились самыми убедительными и достойными признания. Мне понравился Робинс. На протяжении последующих четырех месяцев нам с ним суждено было поддерживать ежедневную и чуть ли не ежечасную связь.

Первые двенадцать дней в Петрограде я провел в бесконечной череде бесед с Чичериным и нашими официальными лицами. Мои отношения с Линдлеем, который, как поверенный в делах, мог по праву возмущаться моим вторжением на политическую арену (как официальный представитель правительства Великобритании, он, разумеется, не имел никаких дел с большевиками), были самыми дружескими. Я сотрудничал с ним в самой полной мере, все ему докладывал и консультировался с ним по каждому предпринимаемому мной шагу, и таким способом было предотвращено создание ситуации, которая могла бы быть неловкой и неприятной.

Но я очень мало продвинулся вперед, и большинство моих телеграмм в Лондон оставались без ответа. Мы все еще находились в полном неведении относительно истинного хода переговоров в Бресте, а Чичерин почти ничего не делал для того, чтобы рассеять неизвестность. Он только признавал, что, в то время как германский милитаризм и британский капитализм одинаково ненавидят большевиков, германский милитаризм на тот момент представляет большую угрозу. Германия стала центром антибольшевистского союза. Она поддерживала буржуазию в Финляндии, Румынии и в Украине. Русская буржуазия ожидала ее интервенцию в Россию, чтобы восстановить свое былое положение. Это была ситуация, которой британское правительство могло воспользоваться в своих интересах. Большевики с радостью приняли поддержку Великобритании.

9 февраля у меня состоялась беседа более захватывающего характера. В Петрограде тогда работали различные комиссии мирной делегации основных держав. Через надежный источник я получил просьбу о встрече и беседе от одного из болгарских делегатов. Так как я ничем не рисковал, встретившись с ним, то согласился удовлетворить просьбу. В моем дневнике этот человек фигурирует просто как С. Мне кажется, его звали Семидов. Во время долгого и интересного разговора он рассказал мне, что Болгария созрела для мира и революции и при поощрении Великобритании (что, я полагаю, означало деньги) будет нетрудно начать движение к тому, чтобы свергнуть с престола короля Фердинанда и изгнать прогермански настроенных министров. Этот человек мог быть агентом-провокатором, подосланным ко мне большевиками. Но в этом случае все было за то, что он был искренен. Я сообщил об этой встрече в Лондон, и на этом все закончилось.

Ожидая возвращения Троцкого из Бреста, мы воспользовались этой передышкой, чтобы разместить членов нашей делегации в большой и хорошо меблированной квартире на Дворцовой набережной почти прямо напротив Петропавловской крепости и в нескольких сотнях ярдов от посольства. Там также был отличный винный погреб, во владение которым мы вступили за разумную цену. Фактически мы могли получить дворец почти задаром. Несчастные аристократы, лишенные всего, были только рады найти какого-нибудь иностранного представителя, который мог хотя бы временно защитить их собственность.

В честь новоселья я устроил обед, на который пригласил сотрудников посольства и других известных английских чиновников в Петрограде. Моим главным гостем был Робинс. Он приехал поздно, сразу после встречи с Лениным. Он привез с собой новость: Троцкий отказался подписать позорный мир, но так как Россия не может воевать, она будет продолжать демобилизацию.

Во время обеда Робинс мало говорил, но потом, когда мы все собрались в курительной комнате, он разошелся. Стоя у камина и откидывая характерным жестом черные волосы назад, он выступил с взволнованным призывом к союзнической поддержке большевиков. Робинс начал спокойно, с анализа различных доводов союзников против признания большевистского правительства, и опроверг смехотворную теорию союзников о том, что большевики работают на победу Германии. Он нарисовал трогательную картину беспомощных, но мужественных людей, которые без оружия стоят лицом к лицу с величайшей военной машиной в истории. Нам нечего было надеяться на деморализованную русскую буржуазию, которая в действительности полагалась на помощь Германии в восстановлении своих прав и собственности. Затем он начал свой панегирик Троцкому. Этот «красный вождь» был «четырежды сукиным сыном, но величайшим евреем со времен Христа. Если немецкий Генеральный штаб купил Троцкого, то он купил не того человека». По мере того как он возбуждался во время своей речи, он пришел чуть ли не в ярость от глупости союзников, «играющих в немецкую игру в России». Затем он эффектно остановился и достал какой-то листок бумаги из нагрудного кармана френча. Я словно вижу его сейчас. Сознательно или нет, но он создал для себя почти идеальную декорацию. Перед ним полукругом расположились невозмутимые англичане. Позади него гудят поленья в камине, а языки пламени отбрасывают причудливые тени на желтые обои. Снаружи, через окно, открывается великолепный вид на Петропавловскую крепость с ее высоким тонким шпилем, и огромный огненный шар заходящего солнца отбрасывает кровавые лучи на укрытые льдом воды Невы. Он снова отбросил назад волосы и потряс головой, как лев.

– Кто-нибудь из вас читал это? – спросил он. – Я нашел это сегодня утром в одной из ваших газет. – Затем тихим голосом, дрожавшим от возбуждения, он прочел стихотворение майора Маккрея:

Когда он закончил, наступила почти мертвая тишина. Казалось, целую вечность Робинс стоял, отвернувшись к окну. Затем он распрямил плечи и обернулся к нам.

– Друзья! – сказал он. – Полагаю, мы все здесь собрались с одной целью – проследить за тем, чтобы немецкий Генеральный штаб не выиграл эту войну.

Три быстрых шага, и он уже возле меня и крепко пожимает мою руку.

– До свидания, Локкарт, – сказал он. Еще четыре шага – и его уже нет.

Волнующее выступление Робинса имело огромный успех. Сейчас это звучит как эмоциональная истерика. Без сомнения, он все отрепетировал утром перед зеркалом. Но в тот момент его слова произвели глубокое впечатление на всех, кто его слышал. Не было ни смешка, ни улыбки. Даже Бенджи Брюс со всей своей предубежденностью жителя Ольстера против революции временно был убежден в том, что признание или, по крайней мере, поддержка большевиков в их борьбе с германской агрессией была правильной политикой. Генерал Пул, который впоследствии командовал злосчастной военной экспедицией в Архангельск, придерживался тогда того же мнения.

Три дня спустя у меня состоялась первая беседа с Троцким в российском Министерстве иностранных дел. Она длилась два часа, в течение которых мы обсудили все аспекты англо-российского сотрудничества. В качестве одного из обвинений, выдвинутых против меня впоследствии, было то, что я с самой первой встречи был без ума от Троцкого и полностью находился под его влиянием. Я привожу свои первые впечатления от него точно так, как я записал их в свой дневник в те дни:

«15 февраля 1918 года. Имел двухчасовую беседу с Л.Д.Т. (Лев Давидович Троцкий). Он поразил меня совершенно честным и искренним в своей резкости отношением к немцам. У него удивительно живой ум и сильный низкий голос. С широкой грудью, высоким лбом, над которым возвышается копна черных вьющихся волос, с решительным и пылким взором и крупными, выступающими вперед губами, он само воплощение революционера на буржуазных карикатурах. Он аккуратен в одежде. На нем был чистый мягкий воротничок, и видно было, что его ногти тщательно ухожены. Я согласен с Робинсом. Если боши купили Троцкого, они купили не того. Его достоинству было нанесено публичное оскорбление. Он полон воинственной ярости к немцам за то унижение, которому они подвергли его в Бресте. Он произвел на меня впечатление человека, который с радостью умрет, сражаясь за Россию, при условии, что посмотреть на это соберется достаточно много публики».

Троцкий был зол на немцев. В тот момент он был не вполне уверен, какова будет реакция немцев на его знаменитое заявление «Ни мира, ни войны!», но он трезво рассудил, что она будет негативной.

К сожалению, он также был ожесточен и против англичан. Мы обращались с Троцким неразумно. Во время первой революции он находился в ссылке в Америке. Тогда его называли троцкистом, что означало индивидуалист и оппортунист. Будучи революционером, обладавшим артистическим темпераментом и несомненным мужеством, он никогда не был и никогда не мог быть хорошим партийцем. Его поведение перед первой революцией вызывало самое суровое осуждение со стороны Ленина. «Троцкий, как всегда, – писал Ленин в 1915 году, – находится в принципиальной оппозиции к социал-шовинистам, но на практике он всегда соглашается с ними».

Весной 1917 года Керенский попросил правительство Великобритании содействовать возвращению Троцкого в Россию. Здравый смысл подсказывал один из двух путей: отказать на основании того, что Троцкий представляет опасность для дела союзников, или позволить ему спокойно вернуться. Как обычно, в нашем отношении к России мы встали на путь гибельных полумер. К Троцкому отнеслись как к преступнику. В Галифаксе, Нью-Брансуик, он был разлучен с женой и детьми и на четыре недели помещен в тюремный лагерь в Амхерсте вместе с немецкими заключенными. У него взяли отпечатки пальцев. Затем, вызвав у него острую ненависть, мы позволили ему вернуться в Россию. Я передаю собственный рассказ Троцкого обо всем этом. Впоследствии я узнал, что он в значительной степени соответствовал действительности. Возмущенный Троцкий возвратился в Россию, примкнул к большевикам и излил свои оскорбленные чувства в яростном антианглийском памфлете под названием «Пленник англичан». Остатки этого возмущения проявились во время нашей беседы. Однако мне удалось его успокоить. Опасность, исходившая от Германии, главенствовала в его мыслях, и его последними словами, когда я уходил, были: «Сейчас правительствам союзников предоставляется большой шанс».

Я вернулся после этой беседы в нашу квартиру и обнаружил срочное сообщение от Робинса с просьбой немедленно прийти к нему. Я нашел его в состоянии сильного возбуждения. У него произошел конфликт с племянником Троцкого Саалкин-дом, который тогда был помощником комиссара иностранных дел. Саалкинд был с ним груб, и американец, которому Ленин пообещал, что, что бы ни случилось, для него всегда через час будет готов поезд, исполнился решимости добиться извинений или уехать из страны. Когда я пришел к нему, он только что закончил телефонный разговор с Лениным. Он изложил свой ультиматум, и Ленин пообещал ему дать ответ через десять минут. Я ждал, а Робинс кипел от злости. Затем зазвонил телефон, и Робинс снял трубку. Ленин сдался. Саалкинд будет снят со своего поста. Но он старый член партии. Не будет ли Робинс возражать, если Ленин пошлет его большевистским эмиссаром в Берн? Робинс мрачно улыбнулся. «Благодарю вас, господин Ленин, – сказал он. – А так как я не могу послать этого сукиного сына к черту в пекло, то берн (игра слов: Берн – столица Швейцарии и английское слово burn – гореть, сжечь. – Примеч. пер.) – самое лучшее, что вы можете сделать с ним».

Начался беспокойный месяц. Немцы не теряли времени и в ответ на отказ Троцкого подписать их условия мира, к ужасу большевиков, начали наступление на Петроград. Сначала большевики делали вид, что оказывают сопротивление. Были отданы соответствующие приказы флоту и армии. Сам Троцкий, которого я теперь видел ежедневно, сообщил мне, что, даже если Россия не сможет устоять, она во всю мощь развернет партизанскую войну. Однако очень скоро стало ясно, что в военном смысле этого слова не может быть никакого сопротивления. Большевики пришли к власти с лозунгом мира. Призыв к войне легко мог вызвать их падение. Буржуазия открыто радовалась перспективе продвижения немцев, которое придало антибольшевистской прессе смелости напасть на большевиков с бешеной яростью. Определяющим фактором было отношение войск. Когда распространился слух о том, что война возобновится, случаи дезертирства с фронта приобрели размеры панического бегства, и после заседания Совета народных комиссаров, которое длилось всю ночь, немцам была послана телеграмма о полной и безоговорочной капитуляции и с просьбой о мире на любых условиях.

В коалиции большевиков с социалистами-революционерами существовала группировка сторонников справедливой войны. В нее входили такие большевики, как Петров, Бухарин и Радек, и по численности она была почти равна группировке сторонников мира. Но Ленин был за мир. Без мира он не мог укрепить свое положение. Именно в тот момент он сформулировал свою политику «лавирования». Троцкий, как обычно, придерживался среднего курса. Он хотел воевать. Он считал, что война неизбежна. Если союзники пообещают поддержку, сказал он в разговоре со мной, он склонит правительство принять решение в пользу войны. Я отправил несколько телеграмм в Лондон, запрашивая официальное послание, которое даст мне возможность усилить позицию Троцкого. Никакого послания я не получил.

23 февраля были приняты условия Германии. Немцы были гораздо жестче в своих территориальных притязаниях, чем Версальский договор, и снова ряды большевиков оказались расколоты. На следующий день, после яростных и пылких споров, Центральный исполнительный комитет ста двенадцатью голосами против восьмидесяти шести решил принять условия немцев. Ленинская холодная, обдуманная логика возобладала на этом заседании. Однако были двадцать пять воздержавшихся. Среди них был и Троцкий, который во время споров затаился в своем кабинете.

Днем, когда шли дебаты, я позвонил Троцкому. Он дал мне номер своего личного телефона и поэтому сам ответил на звонок.

– Могу я поговорить с гражданином Троцким? – спросил я.

На другом конце линии мне прорычали:

– Нет!

Но я узнал его голос.

– Лев Давидович, – быстро сказал я, – это Локкарт. Я немедленно хочу вас видеть.

На мгновение воцарилось молчание. Потом новый рык:

– Бесполезно! Но приходите, если хотите. Я в Смольном.

Смольный – в царские времена институт благородных девиц – был штабом большевиков. Он располагался в живописном месте рядом с монастырем, красивым бело-голубым зданием на окраине города. Сам институт был серым, а вход в него был сделан в стиле греческого храма. Он напоминал мне старое здание Королевского военного училища сухопутных войск в Сандхерсте.

Когда я проходил мимо вооруженных часовых, стоящих с винтовками с примкнутыми штыками у ворот, мой пропуск, подписанный самим Троцким, был подвергнут самому тщательному изучению. Наконец, меня провели к коменданту, высокому моряку, с которым мне еще суждено будет встретиться при менее приятных обстоятельствах, и через несколько минут уже провожали наверх через лабиринт коридоров и классных комнат в рабочий кабинет Троцкого на втором этаже. Я мысленно отметил таблички, все еще висевшие на стенах: дортуар 5-го класса, бельевая, класс для рисования. Раньше в этих коридорах звучал мягкий топот девичьих туфелек. Теперь здесь царили грязь и хаос. Моряки, красногвардейцы, студенты и рабочие стояли опираясь о стены. Они выглядели так, как будто не мылись две недели. Пол был усыпан окурками и смятыми листовками.

Личная комната Троцкого была исключением. В ней был высокий потолок, красный ковер на полу, и она была хорошо освещена. В кабинете стоял письменный стол из карельской березы прекрасной работы. Была даже корзина для бумаг. Привычная аккуратность ее владельца проявлялась во всем.

Сам обитатель этой комнаты, однако, был в наихудшем настроении.

– У вас есть вести из Лондона? – спросил он, все еще хмурясь.

Я сказал ему, что еще не получил ответа на свои телеграммы, но, если большевики приложат искренние усилия к тому, чтобы предотвратить попадание половины России в руки немцев, я уверен, что помощь Великобритании не задержится.

– У вас нет вестей, – сказал он. – Ну так они у меня есть. Пока вы здесь пытались пускать мне пыль в глаза, ваши соотечественники и французы строили козни против нас вместе с украинцами, которые уже продались немцам. Ваше правительство делает все для интервенции Японии в Сибирь. Ваши другие миссии составляют против нас заговор вместе со всеми отбросами буржуазии. Посмотрите на это! – закричал он.

Он схватил со своего стола пачку бумаг и сунул ее мне в руки. Это были мнимые оригиналы поддельных документов, которые мне уже показывали. Все они были отпечатаны на бумаге со штампом немецкого Генерального штаба. Они были подписаны разными немецкими штабными офицерами, включая, как мне кажется, полковника Бауэра. Они были адресованы Троцкому и содержали различные инструкции, которые он как немецкий агент должен был выполнить. В одной инструкции содержался приказ содействовать проезду по железной дороге двух германских субмарин из Берлина во Владивосток.

Я уже видел эти документы раньше. Их обсуждали одно время в союзнических миссиях в Петрограде. Один набор «оригиналов» был куплен американским агентом. Спустя некоторое время было обнаружено, что эти письма, якобы пришедшие из таких городов, как Спа (город в Бельгии. – Примеч. пер.), Берлин и Стокгольм, были отпечатаны на одной и той же пишущей машинке.

Я улыбнулся, но Троцкий не мог успокоиться.

– Значит, вот на что ваши агенты тратят время и деньги, – прошипел он. – Ваши интриги здесь только были на руку немцам. Полагаю, вы гордитесь своей работой. Ваше министерство иностранных дел не заслуживает того, чтобы выиграть хоть одну войну. Ваша политика в отношении России с самого начала была нерешительной и колеблющейся. Ваш Ллойд Джордж похож на человека, играющего в рулетку, который разбрасывает фишки на все числа. Сейчас мне приходится мириться с этим. Знаете ли вы, что, пока ваши бестолковые шпионы пытаются доказать, что я агент Германии, мои друзья там, – при этих словах он изящно махнул рукой в сторону комнаты этажом ниже, где заседал Центральный исполнительный комитет, – называют меня Антантафилом.

Такой напор был отчасти оправдан. Британское правительство считало большевизм бедствием и злом. Оно могло начать с ним войну или просто игнорировать его. Но было явной глупостью продолжать считать большевизм движением, взращенным исключительно ради содействия целям Германии. Когда я сказал Троцкому, что не получил ответа на свои телеграммы, я говорил чистую правду. Однако я получал сообщения из нашего министерства иностранных дел. В них по-прежнему выражались сомнения лорда Роберта Сесила и его подозрения в отношении Троцкого. Если бы мне удалось убедить Уайтхолл в том, что Троцкий не был закамуфлированным немецким штабным офицером, он все же был бы немецким агентом. Эта беседа меня не удовлетворила. Самое большее, чего я смог добиться от Троцкого, – это заявление, что если мир будет подписан, то кратковременный. Большевики не собирались соблюдать условия Германии. Он обещал держать меня в курсе дела. Той же ночью Покровский, Чичерин и Карахан уехали в Брест-Литовск, чтобы подписать мирный договор. Из-за дезорганизации железнодорожного транспорта и склонности большевиков к проволочкам реальное подписание договора было отложено еще на неделю.

А тем временем неопределенность в мирных переговорах и продвижение немцев к Петрограду привели посольства союзников в состояние совершеннейшего смятения. Часами шли нескончаемые совещания по вопросу: какой политики следует придерживаться? Останутся ли посольства и дипломатические миссии, или их следует эвакуировать? Если ждать слишком долго, то они рискуют попасть в руки немцев. Решение эвакуироваться было навязано действиями немцев, которые отказались остановить свое наступление, пока большевики не подпишут навязанный им мирный договор.

После принятия решения оставалась щекотливая задача получить у большевиков визы для большого числа британских официальных лиц и агентов, многие из которых не были внесены в список дипломатов. Большевики, которые отнеслись к отъезду посольств союзников точно так же, как игрок сожалеет о потере туза, вероятно, стали бы чинить препятствия.

Получение виз было возложено на меня, и, вооружившись пачкой паспортов, я поехал в Министерство иностранных дел попытать счастья. В отсутствие Троцкого и Чичерина меня принял Петров, чье тюремное заключение в Англии не усилило его любви к британским чиновникам. Поставив меня в известность о том, что не может быть возражений против отъезда настоящих дипломатов, он направил меня к юристу Луцкому, неприятному еврею, руководившему паспортным отделом.

Он сидел за своим рабочим столом в большой комнате, в которой находилась также еще и машинистка. Грубость Луцкого заставила меня кипеть от злости. Он был мерзким типом, и мне хотелось его встряхнуть. Я сдерживался, пока он просматривал огромную кипу паспортов, принесенную мной.

– По моему распоряжению только настоящие дипломаты могут получить визу, – сказал он. – Все эти люди не являются сотрудниками посольства.

Я терпеливо объяснил, что мой список подлинный и владелец каждого паспорта, так или иначе, имеет отношение к посольству. Он внимательно изучал каждую фотографию. К моему облегчению, он не задержал паспорта генерала Пула и других офицеров, которые были сфотографированы в военной форме. Стопка паспортов уже почти закончилась, и я думал, что успех близок. Но этот тип наслаждался своей временной властью и решил дать мне это почувствовать. Он взял один паспорт.

– Я знаю этого человека. Он шпион. Вы пытаетесь обмануть меня точно так же, как это сделали французы и итальянцы.

В течение нескольких минут он буйствовал.

– За такое надувательство я всем откажу в визах.

Я встал, все еще сдерживая себя.

– В таком случае, – ответил я, – будьте любезны, разрешите мне позвонить Троцкому. У меня есть его личный номер телефона и вот мой пропуск, подписанный им собственноручно.

Луцкий стал запинаться и мямлить и сменил тон.

– Ну хорошо, – сказал он, отложив в сторону паспорт, в который он не хотел проставлять визу. – Я проставлю визы в остальные паспорта, а в этот – нет.

В этот момент доложили о приходе Марчезе Делла Торретты, поверенного в делах Италии, который позднее стал послом Италии в Лондоне и министром иностранных дел при Муссолини. Луцкий вскочил на ноги. Готовясь к новой сцене, он стал почти дружелюбен со мной. Он еще раз быстро просмотрел все принесенные мной паспорта, отклонил несколько паспортов, которые принадлежали членам английской колонии, и добавил их к паспорту, в который он уже отказался ставить визу. Затем позвал машинистку.

– Садитесь за мой стол и проставьте визы в эти паспорта, – сказал он, указывая на большую кипу. – Остальные задержатся у нас до дальнейших распоряжений.

Затем, выпятив свою узкую грудь, он вышел на середину комнаты встречать итальянца Марчезе. Последовавшая за этим сцена была самой удивительной из всех, какие мне доводилось видеть. Наверное, она была самой необычной сценой, которая когда-либо происходила между двумя представителями иностранных правительств. Как только Марчезе вошел в комнату, Луцкий обрушил на него поток брани. До этого был какой-то скандал с итальянским посланником графом Фрассо: его арестовали большевики, а его имя было включено в официальный итальянский список паспортов. Казалось, не будет конца эпитетам, которыми Луцкий поливал незадачливого итальянца. Самыми мягкими из них были «бандиты, подлецы и сукины дети». Сначала Торретта, человек спокойный, корректный и безупречно вежливый, пытался возражать. Его протесты вызвали новую бурю оскорблений. Тогда у Торретты началась истерика, он чуть не плакал. Его лицо стало мертвенно-бледным. В своем коротком черном сюртуке, с седыми волосами, он напоминал мне кролика из «Алисы в Стране чудес». Его руки нервно мяли брюки. Затем он тоже начал пронзительно кричать. Казалось, через несколько секунд эти двое дойдут до рукоприкладства.

Я был загипнотизирован этой сценой, но у меня была своя работа. Среди отказных паспортов находился паспорт Теренса Кейса, брата адмирала Кейса и полковника нашей разведки. Я знал, что он занимался разными антибольшевистскими махинациями. Если его паспорт задержат, то может возникнуть затруднительная ситуация. Тем временем девушка проставляла визы в мои паспорта, одним глазом глядя в них, а другим следя за драмой, которая разворачивалась перед нами. Она была миловидной. Я тихонько заговорил с ней, и она улыбнулась. Я продолжал говорить и во время разговора начал вертеть в руках паспорта. И когда я шептал ей что-то, то просунул паспорт Кейса в большую стопку паспортов. И – благослови, Господь, ее голубые глаза – она проставила в нем визу!

Как раз когда она закончила свою работу, я услышал, как Луцкий бросил Торретте свое последнее слово: «Ни один итальянец не уедет!» И Марчезе, мрачный и подавленный, еле передвигая ноги, вышел из комнаты. Луцкий, весьма довольный собой, подошел к своему столу. В руках я держал паспорта с проставленными в них визами, в том числе и паспорт Кейса. С полдюжины отказных паспортов все еще лежали на его столе.

– Могу я теперь идти? – вежливо спросил я.

– Конечно, – ответил он.

Я пошел на выход, а затем обернулся.

– Думаю, мне лучше забрать и отказные паспорта, – сказал я. – У их владельцев без них могут быть неприятности.

Он пожал плечами, мысленно все еще ведя свое сражение с Торретты.

– Забирайте, – сказал он, и, медленно взяв их, я с достоинством вышел.

В ту ночь английские и французские служащие (итальянских конечно же не было) уехали специальным поездом в Белоостров на финскую границу. Петров, который исполнял обязанности комиссара иностранных дел, пришел для окончательной проверки паспортов. Затруднения были у французов, а вся наша группа, включая Теренса Кейса, пересекла границу без затруднений.

Если моя миссия в России провалилась во всех других отношениях, то она была, по крайней мере, успешна в том, что спасла около сорока или пятидесяти английских служащих от оскорблений и унижений, которыми были осыпаны их французские и итальянские коллеги.

У этой паспортной драмы был хороший финал. На следующий день после отъезда посольств Луцкий был арестован за выдачу виз французским подданным, которым выдавать их было не положено. Его обвинили в получении французской валюты. В тот вечер я с удовольствием поужинал, отмечая успешно законченное дело. Я не давал никаких взяток, а воспользовался только своей природной кельтской способностью убеждать и взглядом русской девушки.