Если я легко забыл свою поездку в отпуск по болезни из Москвы в Лондон, то обратный путь четко запечатлелся в моей памяти, как будто это было вчера. В нем не было ни однообразия, ни спокойствия. Я стал кем-то – или, по крайней мере, чем-то – малозначащим, и перемена в статусе отразилась в отношении ко мне двух барометров, играющих большую роль в мире: прессы и наших зарубежных дипломатических миссий. В первый мой вечер на борту «Ярмута» у меня был официальный ужин с капитаном корабля, высоким, хорошо сложенным мужчиной, обладавшим мужественным лицом и спокойными, полными уверенности манерами. Он был внуком У.Дж. Грейса, знаменитого игрока в крикет; сейчас он адмирал. Остальные члены делегации ужинали в офицерской кают-компании. Для многих из нас это был последний прием пищи на корабле. Как только мы миновали остров Мей, погода сильно испортилась: на море поднялся шторм и налетел шквалистый ветер. Холод пробирал до костей, и приблизительно каждые полчаса на нас налетал снежный заряд. Северное море показывало себя с самой худшей стороны, а легкий крейсер, разгруженный для ведения боевых действий, был не тем кораблем, который лучше всего подходил для этой поездки. Мы не могли выйти на палубу. Большая часть команды и, по крайней мере, один офицер сильно страдали от морской болезни. Хикс, Фелан и Бирс мучились больше всех.
На следующее утро мы подошли к побережью Норвегии, но море было слишком бурным, а снежные заряды такими плотными, что мы не смогли войти во фьорд. Ночью один из наших эсминцев не выдержал напора стихии и был вынужден возвратиться назад. На какое-то время мы потеряли связь с другим эсминцем из-за обледенения антенны.
Я никогда в жизни не страдал от морской болезни, но честно признаюсь, что избавился от дискомфорта и от определенной доли страха, когда после двадцатичетырехчасового плавания вблизи норвежского побережья мы вошли в Бергенский фьорд. Там нас встретил коммодор Гейд, главнокомандующий норвежским флотом. На борту его паровой яхты находились сэр Джордж Бьюкенен, генерал Нокс, адмирал Стенли, капитан Скейл и капитан Нейлсон, которые возвращались в Англию. У меня состоялась получасовая беседа с послом, который, как всегда, был полон обаяния. Но на этот раз он выглядел больным и утомленным. Первые десять месяцев революции добавили к его возрасту десять лет жизни.
Попрощавшись с послом и его свитой, мы отлично пообедали с Гейдом и в четыре часа дня были счастливы оказаться на твердой земле Бергена. На следующее утро мы совершили поездку по железной дороге – самой удивительной в мире – из Бергена в Христианию. Зимой, на мой взгляд, она была не такой впечатляющей, как осенью.
В Христиании, торговцы которой обогатились на снабжении кораблей и поставках рыбы союзникам, все было очень дорого и царила атмосфера почти веселья. Шампанское начало литься рекой в одиннадцать часов утра, и конца этому не было. Жители Христиании были настроены в пользу Великобритании, а следствием того, что Норвегия несла большие людские потери от немецких подводных лодок, были сильные антигерманские настроения. За несколько дней до нашего приезда немецкого артиста мюзик-холла, который был освистан норвежской публикой и выразил свое возмущение этим, чуть не разорвали на куски.
Мы провели сутки в Христиании, и, хотя из-за русско-германских мирных переговоров я очень хотел ускорить ход событий, насколько это было возможно, время проходило достаточно приятно. Я поужинал в нашей дипломатической миссии и познакомился с сэром Мансфельдтом Финдлеем, одним из самых высоких англичан в мире и, безусловно, самым высоким дипломатом. Он был хорошим организатором и с помощью Чарльза Бруднелл-Брюса очень эффективно управлял своей огромной миссией (Христиания, бывшая в мирное время тихой заводью, благодаря блокаде имела самый многочисленный штат из всех дипломатических представительств или посольств в годы войны). По своим политическим взглядам он был крайним консерватором, который скорее проиграл бы войну, чем подверг Англию риску социального переворота.
В Христиании мы также встретили первых английских беженцев из России, членов наших благополучных колоний в Петрограде и Москве, на глазах у которых за одну ночь их уютное существование было сметено вихрем революции. Одну беседу, в частности, я занес в свой дневник. Моим собеседником был Рейнольдс, состоятельный лесоторговец, который был близок с сотрудниками посольства. Он потерял все, очень нервничал и был одержим только одной мыслью: нам следует как можно скорее заключить мир, чтобы в союзе с Германией восстановить порядок в России.
Я вспоминаю эту беседу, потому что в ней была выражена точка зрения, характерная, как нам предстояло узнать, для русской буржуазии в Москве и Петрограде в 1918 году. И тем не менее, несмотря на эти факты, на протяжении длительного времени наши военные эксперты писали докладные записки о лояльности русских и о восстановлении Восточного фронта. Как будто были русские, которые, как только началась большевистская революция, думали о каких-то других интересах, помимо своих собственных, или о каком-то другом фронте, помимо фронта Гражданской войны! Это не предубеждение против русских. Это простой здравый смысл. У англичанина или немца, оказавшегося в схожих обстоятельствах, возникли бы точно такие же мысли и точно такие же реакции. Если и были русские, которые приняли для себя английский лозунг восстановления Восточного фронта и которые говорили о святости своей клятвы воевать до победного конца, то они делали это, сознательно или нет, с оглядкой. Целью каждого русского буржуа (а 99 процентов так называемых «лояльных» русских были капиталистами) было обеспечить интервенцию английских войск (а если этого окажется недостаточно, то германских войск), чтобы восстановить порядок в России, подавить большевизм и вернуть буржуазии ее собственность.
По приезде в Стокгольм мы получили весть о том, что в Финляндии началась Гражданская война и наши шансы попасть через нее в Петроград очень малы. Но я был полон решимости ускорить дело и, пока сэр Эсме Ховард (в настоящее время лорд Ховард бывший посол в Соединенных Штатах, а тогда наш посланник в Стокгольме) телеграфировал английским властям в Гапаранде и Гельсингфорсе, чтобы договориться о всех деталях нашей поездки, я пошел на встречу с Воровским, большевистским посланником. Я хотел договориться с ним о том, чтобы русский поезд встретил нас на финской границе.
Воровский мне очень понравился. У него было тонкое, интеллигентное лицо с задумчивыми серыми глазами и каштановая бородка. Он был худ, выглядел аскетом и произвел на меня впечатление человека утонченного и со вкусом. У него были красивые руки, и в Париже его немедленно приняли бы за художника или писателя. Я показал ему свое письмо к Троцкому, и он пообещал сделать все, что в его силах, чтобы помочь мне. Он также сообщил мне последние новости о русско-германских мирных переговорах в Брест-Литовске. С моей точки зрения, новости были ободряющими. Сначала немцы хотели заключить мир как можно быстрее, но теперь, после того как Украина перешла на их сторону, они пытались навязать большевикам самые невыполнимые условия. По словам Воровского, переговоры, видимо, еще продлятся. Если это в человеческих силах, он доставит нас в Петроград через три дня.
Мы прибыли в Стокгольм в субботу 19 января. И только в пятницу 25 января мы уехали в Гапаранду и Финляндию. И хотя задержка была досадной, наше пребывание в Стокгольме было небезынтересным. Сам город выглядел очень красиво под ясным синим небом. Погода была чудесная, а воздух – как шампанское. В гостинице меня осаждали посетители – в большинстве своем это были английские и русские беженцы из Москвы и Петрограда, которые хотели, чтобы я защитил их собственность или передал весточку их родственникам. Я обедал и ужинал с сэром Эсме Ховардом и через него познакомился с М. Брантингом, премьер-министром от социалистической партии Швеции. Крупный и внушительный Брантинг отвечал за созыв злополучной стокгольмской встречи социалистов, которую осудил господин Ллойд Джордж и которая провалилась из-за отказа английских моряков доставить на нее господина Рамсея Макдональда и господина Хендерсона по Северному морю. Брантинг все еще хотел устроить эту встречу и включить в число приглашенных большевиков. В Стокгольме сэр Эсме Ховард, который, вероятно, имел более объективное мнение относительно обеих воюющих сторон, чем какой-либо другой дипломат, пришел к правильному выводу, что мы можем кое-что выиграть от этой встречи и ничего не проиграть, и поддержал предложения господина Брантинга. Как и всякие предложения, содержащие какой-то намек на мир, они ни к чему не привели.
В Стокгольме я также обнаружил некоторых своих старых друзей – неуловимого Ликиардопуло, Гая Коулбрука и замечательного старого русского генерала Вогака – и завел несколько новых, в том числе Клиффорда Шарпа, блестящего редактора «Нью стейтсман». Лики, ранее бывший либералом, теперь, как и другие русские, стал большим реакционером. Он пытался напугать нас рассказами об ужасах в России: как в Туркестане убивают стариков, старух и детей, потому что продовольствия недостаточно; как в Петрограде люди меняют костюм на буханку черного хлеба. Продолжать нашу поездку – чистое безумие. Англия должна круто изменить свою политику и сделать ставку на монархистов. Большевики не продержатся больше одного месяца!
Более интересным был мой обед с Нобелем, членом знаменитой шведской семьи, который много лет своей жизни провел в Петрограде и имел большие капиталовложения по всей России. Он составил более точную оценку ситуации и был убежден, что большевизм еще не достиг своего апогея. Подобно всем иностранцам, обладавшим собственностью в России, он очень желал всеобщего мира и интервенции союзников совместно с Германией против большевиков. Он был одним из немногих, кто в то время видел в большевизме опасность для всего мира. Вместе с другими шведами он вступил в стрелковый клуб, чтобы получить возможность занять свое место за баррикадами на стороне буржуазии в случае восстания пролетариата в Швеции.
Не все мое время проходило в таких серьезных и мрачных беседах. Более легкомысленные развлечения нам предложил сэр Коулридж Кеннард, секретарь дипломатического представительства, который отвечал за английскую пропаганду в Швеции. Сэр Коулридж – востоковед, поэт и романтик. Очевидно, у него было художественное представление о пропаганде. В высших слоях общества Швеции царили прогерманские настроения. Аристократия была сентиментальна и любила развлекаться допоздна. Сэр Коулридж придумал фантастический, но, по сути, действенный план, как перетащить ее на сторону союзников: привезти в Стокгольм первоклассное английское варьете. К его плану благосклонно отнесся сэр Эсме Ховард. Он убедил Уайтхолл в том, что красота и талант английских артистов являются более действенными факторами, чем оплаченные передовицы в шведской прессе. И ему предоставили почти полную свободу действий.
Он гордился своим кабаре, как Муссолини гордится своими трагедиями, и нам не дали уехать из Стокгольма, не посмотрев представление. Это было что-то! Мы ужинали в «Гранд-отеле» в великолепном зале в мавританском стиле, а затем под звездным небом Швеции, на котором сияла луна, заливавшая своим светом ледяные воды фьордов, мы отправились к Рольфу, где проходили концерты сэра Коулриджа. Здесь я впервые услышал, как мисс Ирэн Браун поет «Привет, дорогуша». Здесь же мисс Бетти Честер вносила вклад в победу союзнических сил, своей живостью вызывая взрывы аплодисментов у сентиментальных, пьющих пунш шведов. Это была отличная и самая успешная форма пропаганды, так как она окупалась. Для меня этот концерт стал последним звеном, связывавшим меня с западной цивилизацией на предстоящие девять месяцев.
На следующий день я получил сообщение от Воровского с просьбой зайти к нему. Он получил телеграмму из Петрограда. Все было готово для нашего безопасного проезда от финской границы. Он также сообщил мне последние новости из России. Они были тревожными. Шингарев и Кокошкин, двое бывших министров правительства Керенского, были зверски убиты в своих постелях в морском госпитале Петрограда, куда их привезли из Петропавловской крепости. Я близко знал их обоих, особенно Кокошкина, который был моим старым московским другом. Каждый из них принадлежал к лучшим представителям русской нации. Всю свою жизнь они провели работая на государственной службе. Они были либералами, которые неустанно трудились на благо униженных и угнетенных. Трудно было бы найти на арене общественной жизни двоих людей, более свободных от личных амбиций или своекорыстия. Весть об этом кровавом убийстве наполнила меня отвращением и ужасом. Революция действовала по шаблону. Ее главными жертвами суждено было стать тем демократам, которые больше всего доверяли здравому смыслу народа. Даже Воровский был потрясен и, по-видимому, испытывал стыд. Пятью годами позже его убьет из пистолета русский монархист в обеденном зале гостиницы Beau Rivage («Прекрасный берет» – фр.) в Лозанне.
В тот же самый вечер после поспешных прощаний мы уехали в Гапаранду, шведский приграничный город на самой северной оконечности Ботнического залива. Поездка, которая длилась больше двадцати шести часов, была утомительной. Было много задержек; паровоз пыхтел и фыркал, как будто не хотел, чтобы мы ехали дальше. И на самом деле были все основания для того, чтобы мы повернули назад. В Финляндии началась Гражданская война между белыми и красными. Белые удерживали север, красные захватили Гельсингфорс. Мы должны были пересечь линию огня между противоборствующими сторонами. Проводники и пассажиры-шведы сказали, что нам не прорваться.
Утром в субботу 26 января мы приехали в Гапаранду и после некоторых споров в обстановке полной неопределенности перебрались в Торнио на финской стороне, где и провели целый день, обсуждая наше следующее решение. Заехав так далеко, я был полон решимости пробиваться дальше. Благодаря энергии Гринера, английского офицера паспортного контроля, нам удалось убедить финнов пропустить поезд, и в десять часов вечера мы выехали в неизвестность. Нашими попутчиками были в основном русские эмигранты, бывшие ссыльные царского режима, которые возвращались в новый рай. В большинстве своем они находились в состоянии полнейшего ужаса. Без сомнения, они боялись финских беляков, которые на этом этапе нашей поездки полностью контролировали ситуацию.
В восемь часов вечера на следующий день мы прибыли в Руимаки, где нам сказали, что мост в Куовала разрушен белогвардейцами и мы не можем ехать дальше. У нас был выбор: возвращаться в Стокгольм или убедить охрану сделать крюк и отвести поезд в Гельсингфорс. Мы провели ночь на вокзале, а на следующее утро приехали в Гельсингфорс и увидели столицу, охваченную революцией. Беспорядочная стрельба шла на площади за вокзалом. На платформе мы встретили Ледницкого, выдающегося польского юриста, с которым я познакомился в Москве. Он сообщил мне, что гостиницы все переполнены беженцами, люди спят по трое и по четверо даже в ванных комнатах и у нас никаких шансов разместиться где-нибудь. Он предложил попытаться найти для нас комнаты в доме польского священника. Когда показалось, что стрельба стихла, я оставил Бирса и Фелана с нашим багажом и вместе с Хиксом и Ледницким пошел искать священника. Священник не мог нас разместить. Мы оставили с ним Ледницкого и, вооружившись картой, отправились в долгое и утомительное путешествие пешком назад на вокзал. Погода была мерзкая. Стояла оттепель, и грязный снег лежал под ногами мокрой кашей. В боковых улицах стреляли ужасно близко. Потом вдруг, когда мы взобрались на холм и повернули на широкий бульвар, мы наткнулись на бегущую толпу, преследуемую отрядом моряков с пулеметом. Моряки поливали улицу свинцом. Преследуемые искали убежища на тротуарах. Кое-кто в суматохе бежал так быстро, как только несли ноги. Другие пытались взломать запертые двери магазинов и домов. Лицом вниз в снегу лежало несколько трупов. Вся эта погоня длилась всего несколько секунд, и у нас с Хиксом – а мы были отличной мишенью посреди дороги – не было времени повернуть назад. Мы плюхнулись лицом в снег. Очень осторожно я вытащил белый носовой платок, в то время как Хикс размахивал своим британским паспортом. Следующие несколько секунд показались нам вечностью. Моряки, тоже осторожно, медленно продвигались вперед, выставив пулемет и нацелив винтовки. К счастью, они были русскими, и мое письмо к Троцкому сотворило чудо.
На самом деле оказалось, что эти моряки были посланы нам Богом. Удовлетворившись нашим рекомендательным письмом, они отвели нас на вокзал, где отдали строгий приказ охранять наш багаж. Потом они сопроводили нас в британское консульство. Здесь мы встретили Гроува и Фосетта, его вице-консула. Им удалось разместить нас на ночь в небольшом пансионе, а на следующий день Фосетт, который всех знал в Гельсингфорсе, убедил красное финское правительство дать нам поезд и надежных сопровождающих до разрушенного моста, на другом конце которого мы надеялись найти российский поезд.
В семь часов того же вечера мы опять пустились в свою одиссею. Благодаря красному эскорту наше путешествие было очень комфортным. Наш поезд, по крайней мере, отапливался. Разместились мы без излишних удобств, но достаточно хорошо. И нам благоприятствовали обстоятельства. Красные финны были особенно добры к нам, потому что в тот момент белофинны вели переговоры с Германией о помощи.
На подъезде к мосту нас на минуту охватила тревога. Слухи, однако, преувеличили, как обычно, степень разрушения. Железнодорожные пути, верно, были взорваны, арка моста изогнулась. Но сам мост все еще стоял, и по нему еще можно было пройти пешком. В полночь мы вышли из нашего теплого поезда в ледяную ночь. Светя фонарем, мы стали пробираться через мост. Это было жутко, но все закончилось благополучно. Сопровождавшие нас красные финны – а нам была предоставлена вооруженная охрана – были и добры к нам, и очень умелы. В два приема они перетащили наш тяжелый багаж через мост. Это было не так-то легко, потому что взятое нами с собой имущество было немалым, а наши упаковочные ящики – тяжелыми и громоздкими. Ни один сверток не пропал, когда эта задача была выполнена.
Более того, благодаря вмешательству красных финнов на другой стороне нас поджидал поезд под всеми парами. Мы немедленно сели в него и в семь часов вечера следующего дня прибыли в Петроград без каких-либо происшествий или задержек. Мы были последними английскими пассажирами, которые прорвались сюда, последними британскими официальными лицами, которые до конца войны совершили поездку из Лондона в Петроград через Скандинавию.