Ту поездку домой в Англию я помню очень плохо. Мы ехали через Финляндию и Скандинавию, и я впервые увидел Стокгольм. В тот раз он не произвел на меня никакого впечатления, и я не помню, где мы останавливались. Всеми силами я старался избегать сотрудников нашей дипломатической миссии. В этот период я не вел дневник, испытывая сильнейшую душевную боль и желание все забыть.

Единственное, что осталось в моей памяти, – это поездка на поезде из Христиании в Берген. Картины дикой природы, более живописные, чем канадские Скалистые горы, были подходящим фоном для моей меланхолии. Пустынные, покрытые вереском пространства, высокие вершины и извилистые лощины, озера и бурные, полные форели реки и больше всего пихты и березы с листьями, позолоченными первыми красками осени, напоминали мне Шотландию. В Бергене я встретил Уордропа, который должен был занять мое место в Москве. Это был пожилой человек, похожий на ученого, само воплощение осторожности. Очевидно, министерство иностранных дел больше не хотело рисковать, посылая молодого сотрудника. Я механически сообщил ему все, что ему нужно было знать о Москве. Не могу сказать, что я получил удовольствие от нашей с ним беседы, так невыносима была сама мысль о том, что нужно будет говорить о России. Все, что мне хотелось, – это уехать на родину и заняться рыбной ловлей.

Полагаю, мое путешествие от Бергена до Абердина было скучным – волнующим только из-за опасности нападения подводных лодок, во время которого мы разминулись с «Грифом». И на суде под присягой я не смог бы сказать название своего корабля или порта, где сошел на берег. Я знаю, что я приехал в Лондон утром того дня, когда войска Корнилова наступали на Петроград. Я отправился прямиком в министерство иностранных дел, чтобы заявить о своем прибытии. Мне был оказан очень теплый прием. Я был человеком, который вершил большие дела за счет своего здоровья. Мне нужно было как следует отдохнуть и не думать о войне, работе или России, пока полностью не восстановлю свои силы. С отвращением в душе я принял на себя роль, которая была мне навязана, и в тот же самый день занялся приготовлениями к отъезду на северо-запад Шотландии к своему дяде. До отъезда мне пришлось пройти еще через одно испытание. По прошествии нескольких часов после приезда в Лондон корреспондентам «Дейли мейл» удалось разыскать меня. Они хотели получить информацию о результате столкновения Керенского с Корниловым. Общественное мнение в Лондоне высказывалось в пользу Корнилова. Не напишу ли я статью? Это нужно сделать немедленно. «Дейли мейл» прилично заплатит за нее.

Тогда, пожертвовав обедом, я быстро набросал статью, а представитель «Дейли мейл» заглядывал мне через плечо. Я добавил последние фотографии Керенского и Савинкова и получил чек на двадцать пять гиней, в очередной раз проявив отсутствие деловой хватки. Я продал свою статью, вероятно, за половину той суммы, которую мог бы получить более хваткий журналист. С другой стороны, эта статья должна была быть анонимной (как правительственный чиновник я не мог подписываться своим именем), а этот чек оплатил проезд в Шотландию. Это был мой первый опыт в «горячей» журналистике.

Пути Провидения не только непредсказуемы, временами они чрезвычайно забавны. Освежившись как следует душой и телом, я возвратился из Шотландии в Лондон спустя четырнадцать дней после начала большевистской революции. Я должен был снова начинать работать. Меня временно передали в распоряжение сэра Артура Стил-Мейтленда в качестве эксперта по России в новом департаменте внешней торговли. Я многим обязан сэру Артуру. Он ошеломил меня своей добротой и настоял на том, чтобы я остановился в его доме на Кэдоган-сквер. И что было более важно, он вновь погрузил меня в самую глубину российских дел. Большевистский переворот полностью свел к нулю ценность моих услуг департаменту внешней торговли. Сэр Артур помог мне или, скорее, подтолкнул к поиску новой сферы приложения моей деятельности. В течение трех недель я обедал и ужинал с политиками. Основной темой для разговоров была, разумеется, Россия, и среди преобладающего невежества я вновь обрел уверенность в себе. Я давно уже предвидел неизбежность большевистской революции и не мог разделять общего убеждения, основывавшегося на мнении почти всех специалистов по России в Лондоне, что власть Ленина не продлится больше нескольких недель, а затем Россия вновь вернется к царизму или обратится к военной диктатуре. Еще меньше мне верилось в то, что русский крестьянин возвратится в окопы. Россия вышла из войны. Большевизм продлится, безусловно, так долго, как будет длиться война. Я резко осуждал явное недомыслие нашей военной пропаганды, потому что она не принимала в расчет усталость от войны, которая подняла большевиков на вершину власти. На мой взгляд, нам нужно было серьезно отнестись к предложению мира большевиками. Наша политика должна быть нацелена на достижение антигерманского мира с Россией.

Довольно тщетно я пытался побороть прочно укоренившееся убеждение в том, что Ленин и Троцкий – замаскировавшиеся немецкие штабные офицеры или, по крайней мере, жалкие агенты, проводящие политику Германии. Мне сопутствовал больший успех, когда я доказывал, что это безумие – не устанавливать какую-либо связь с людьми, которые на тот момент управляли судьбой России.

Реакция на мои заявления была разной. На тот момент общая атмосфера в политических кругах была полна пессимизма. Мне думается, что в глубине души члены кабинета министров понимали, что Россия окончательно вышла из войны, но с упорным отсутствием логики они отказывались принимать смысл своих тайных убеждений. В Англии ненависть к революции и страх перед ее последствиями были главенствующими реакциями консерваторов, которые испытывали на тот момент неестественный, а в настоящее время необъяснимый ужас перед происками господина Артура Хендерсона. Точно такие же страхи я обнаружил и у патриотов-лейбористов. На Кэдоган-сквер я возобновил свое знакомство с Джимом О'Грейди и Уиллом Торном. Они также критиковали господина Хендерсона, который, по их словам, работал на революцию ради кресла премьер-министра от Лейбористской партии. Я встречался с самим господином Хендерсоном на Виктория-плейс. Я увидел того же самого человека, с которым познакомился в России семью месяцами ранее. Он был таким же богобоязненным, таким же приверженцем традиционной методистской церкви, таким же мелкобуржуазным и так же боялся революции, как это было и будет всегда. Он очень откровенно говорил со мной о своей собственной позиции. Он с горечью упомянул, как с ним обошелся Ллойд Джордж, что, по его словам, только укрепило его репутацию в лейбористских кругах. Его взгляды на ситуацию в России не сильно отличались от моих собственных. Он был всецело за то, чтобы установить контакт с большевиками. Он пошел дальше и выступил за созыв конференции. Эта форма ведения переговоров была бесконечно более опасна, чем первоначальное предложение о проведении Стокгольмской конференции. Но в те дни господин Хендерсон, как и господин Ллойд Джордж, был убежден, что ему стоит только встретиться с Лениным лицом к лицу, чтобы победить его в последующем за этим сражении интеллектов.

В течение трех недель, с 27 ноября по 18 декабря 1917 года, я, вероятно, встретился с несколькими десятками политиков и экспертов. Бесконечные разговоры, казалось, ведут в никуда. Тот период должен был бы преподать мне один урок: в Лондоне у тебя есть тысяча преимуществ перед человеком, находящимся в гуще событий. Тогда я был слишком молод, чтобы извлечь из этого выгоду. В следующем году мне предстояло понять это благодаря горькому опыту человека, находящегося в гуще событий.

В это время у меня было одно волнующее приключение. 18 декабря я должен был ужинать на Кэдоган-сквер вместе с Бонаром Лоу. Это был туманный вечер, и к этому неудобству добавилась еще неприятность: воздушный налет. Я одевался под аккомпанемент орудийного огня и разрывов бомб. Под эту же какофонию я протолкался через сбившихся в кучу людей на станции подземки «Пикадилли» и после долгих задержек и некоторого волнения добрался до дома сэра Артура Стил-Мейтленда, опоздав на час. Стол был накрыт на восемь человек. Сэр Артур был одет в дневной костюм. Бонара Лоу не было. Я был единственным гостем, которому удалось добраться до пункта назначения.

Однако на следующий день разговоры закончились и начались действия. Сэр Артур устроил еще один званый ужин. На этот раз помимо меня было еще два гостя: Х.у. К. Дэвис, историк из Оксфорда, и лорд Милнер. Мы разговаривали до поздней ночи, и я повторил все свои доводы о необходимости установления контакта с большевиками. Лорд Милнер слушал меня очень благожелательно. Когда он уходил, то сказал мне, что вскоре я получу от него известия. На следующее утро меня вызвали на Даунинг-стрит. Я встретился с лордом Карсоном и лордом Керзоном, которые очень лестно отозвались о моей работе, и у нас состоялась длинная дискуссия о России. После обеда того же дня у нас была еще одна встреча в кабинете военного времени на Уайтхолл-Гарденз. Присутствовало несколько специалистов по России, включая Рекса Липера и полковника Бирна. Министрами, которые слушали наши компетентные речи, были генерал Сматс, лорд Карсон и лорд Милнер. Обсуждения были довольно поверхностными. Лорд Милнер был единственным министром, который имел некоторые элементарные познания в русской географии, а лорд Карсон чуть не разрушил весь мой важный вид, серьезно попросив меня объяснить ему разницу между максималистом и большевиком. В конце этой встречи лорд Милнер сказал мне, что кабинет в принципе одобряет необходимость установления контакта с большевиками, но они не могут найти подходящего человека для выполнения этой задачи.

Утром 21 декабря меня опять вызвали на Даунинг-стрит, 10. Десять минут пришлось подождать, затем меня провели в длинную, узкую комнату, которая, как мне показалось, состояла из одного стола. Только что закончилось заседание кабинета министров. Господин Ллойд Джордж, держа в руке пенсне, стоял у окна и разговаривал, жестикулируя, с лордом Керзоном. Мой поручитель лорд Милнер отсутствовал, и я стоял в ожидании, как показалось, целую вечность. Затем вошел лорд Милнер, спас меня и подвел к господину Ллойд Джорджу.

– Господин Локкарт? – спросил он, пожал мне руку и отошел назад, чтобы рассмотреть меня более внимательно. – Тот самый господин Локкарт?

Я выглядел глупо. Затем, сделав меня центром внимания, он продолжил очень медленно, так чтобы всем было слышно:

– Судя по разумности ваших отчетов, я ожидал увидеть пожилого господина с седой бородой. – Он похлопал меня по спине, спросил, сколько мне лет, пробормотал что-то насчет молодости и насчет того, что Питт был премьер-министром в двадцать четыре года, и мы приступили к делу.

Началось другое заседание, на котором на этот раз председательствовал господин Ллойд Джордж. Мой дневник подсказывает мне, что в то время он показался мне утомленным и старым. Однако он был поразительно энергичным и искусно вел заседание. Премьер-министр задал мне несколько вопросов о Ленине и Троцком. Новый вопрос следовал чуть ли не раньше, чем я успевал ответить на предыдущий. Я видел, что он сам уже принял решение. Как лорд Милнер сказал мне позже, на него произвела большое впечатление беседа с полковником Томсоном из американского Красного Креста, который только что возвратился из России и в резких выражениях осудил недальновидность союзников, не начинающих переговоры с большевиками. Вопросы закончились. Господин Ллойд Джордж встал, вкратце упомянул о хаосе, царящем в России, сказал о необходимости налаживания контактов с Лениным и Троцким, подчеркнув необходимость такта, знания и понимания обстановки, и закончил тем, что объявил: ясно, что господин Локкарт является человеком, чье место в настоящий момент в Петрограде, а не в Лондоне. Потом мне сказали, что я могу идти.

В тот день у меня была еще одна встреча с лордом Милнером и лордом Карсоном. На этот раз присутствовал виконт Сесил (тогда лорд Роберт Сесил), и эта четверть часа была для меня весьма непростой. Лорд Роберт был тогда заместителем министра иностранных дел. Он был чрезвычайно скептически настроен относительно целесообразности установления каких бы то ни было отношений с большевиками. И в качестве дополнительной информации о его последующем превращении в интернационалиста стоит отметить, что человек, который с начала войны так часто садился за стол переговоров в Женеве с Литвиновым и Луначарским, в то время больше всех ответственных государственных деятелей Англии был убежден в том, что Ленин и Троцкий платные агенты Германии, сознательно работающие на Германию и не имеющие никаких собственных целей и политики. Я все еще пребывал в неведении относительно своей судьбы.

В тот вечер лорд Милнер и лорд Роберт уехали в Париж, а я отправился домой праздновать Рождество со своими родителями. Мне сказали оставить свой номер телефона и быть готовым на тот случай, если потребуется, чтобы я снова отправился в путь.

Первого января я опять был в канцелярии кабинета военного времени. Шла разработка плана. Не оставалось сомнений, что я должен буду вернуться в Россию почти немедленно. В каком качестве – мне не сказали.

Три дня спустя всем моим сомнениям пришел конец. Я должен был поехать в Россию в качестве главы специальной миссии с целью установления неофициальных отношений с большевиками. Сэр Джордж Бьюкенен возвращался на родину. Я должен был отплыть на крейсере, который привезет его из Бергена. Мои инструкции были самыми неопределенными. Я должен был нести ответственность за установление отношений, но в то же время у меня не было никаких полномочий. Если большевики, будучи не признанными правительством Великобритании, дадут мне необходимые дипломатические привилегии, мы сделаем схожую уступку Аитвинову, которого большевики уже назначили советским послом в Лондоне.

Ситуация была очень непростая, но я принял ее без колебаний. Первым делом необходимо было выбрать подходящий момент, чтобы быть представленным Ленину и Троцкому, и достичь временного соглашения с Литвиновым. Благодаря Рексу Липеру обе задачи удались сверх моих ожиданий. Липер был в дружеских отношениях с Ротштейном, впоследствии посланником большевиков в Тегеране, а затем официальным переводчиком в нашем Военном министерстве. У меня был долгий разговор с Ротштейном, суть которого я аккуратно занес в свой дневник. Ротштейн, проживший много лет в Англии, был интеллектуалом и кабинетным революционером. Он сказал, что целью Троцкого является не сепаратный, а всеобщий мир. Он подчеркнул, что, если бы он был на месте Ллойд Джорджа, безоговорочно принял бы предложение Троцкого провести официальную встречу. Больше всех выиграет Англия. Выдвинутые Россией условия насчет самоопределения провалятся, сопровождаемые безрезультатным протестом Троцкого, а Англия и Германия смогут разобраться с колониальными вопросами между собой. Германия согласится почти на все остальные условия, то есть никаких аннексий и контрибуций. Возможно, она даже будет готова пойти на компромисс в вопросе Эльзаса – Лотарингии. Во всяком случае, глупо было для Англии продолжать войну ради Эльзаса – Лотарингии. Нет ничего легче, чем убрать сентиментальные причины, которые не укоренились в самом народе, и нам следовало бы очень серьезно подумать, получим ли мы впредь лучшие условия мира через девять месяцев.

В то время такие предложения рассматривались бы как предательство. Сейчас, когда мир стонет под бременем мирных договоров, они не кажутся такими уж безрассудными. (Между прочим, интересно отметить, что Ротштейн только на шесть недель ошибся в своих предсказаниях окончания войны.)

Я избегал любого обсуждения вопроса о всеобщем мире, привез эту тему для разговора назад в Россию и детально разработал свои предложения для начала переговоров. Я выразил искреннее понимание России в ее желании мира и подчеркнул, что она может испытать большие трудности при заключении сепаратного мира с Германией и что даже неофициальные контакты между английским и российским правительствами будут полезны как большевикам, так и нам.

Мы расстались на хорошей ноте. Ротштейн пообещал мне использовать свое влияние на Литвинова, чтобы обеспечить мне необходимую рекомендацию к Троцкому. Несколько дней спустя дело было решено за обеденным столом в «Лайонз» на Странде. Две договаривающихся стороны были представлены Литвиновым и Ротштейном с российской стороны и Липером и мной с английской. Речь не шла о признании – по крайней мере, на настоящий момент. Неофициально Литвинов и я должны были получить определенные дипломатические привилегии, включая использование шифров и право на дипломатического курьера.

Это был удивительный обед. Снаружи январское небо было словно свинцовое, и комната, слабо освещенная и в самые лучшие времена, была серой и унылой. Нам с Липером было по тридцать лет. Литвинов был старше нас на одиннадцать лет. Ротштейн был на год или два старше Литвинова. Оба они были евреями, оба пострадали от преследований и бывали в тюремном заключении за свои политические убеждения. И все же Литвинов, чья настоящая фамилия была Валлах, был женат на англичанке. У Ротштейна был сын, британский подданный, который служил в английской армии.

Успех того обеда обеспечил Ротштейн, который пересыпал серьезную беседу обязательной смесью добродушных шуток, что впоследствии оказалось так для меня полезным при ведении переговоров с большевиками в России. Невысокого роста, бородатый, с темными живыми глазами, он был похож на ученого сверчка, чьи диалектические скачки приводили нас в замешательство, а его самого забавляли. Безусловно, не было ничего кровожадного в его революционном облике. Если бы только правительство Великобритании оставило его в покое, я полагаю, он тихо жил бы в Англии и по сей день. Литвинов, крепкого телосложения, с широким лбом, был более пассивен и соображал медленнее. Мое впечатление о нем не было неблагоприятным. Насколько большевик может испытывать различную степень ненависти к буржуазным институтам, так и он считал германский милитаризм, безусловно, большей опасностью, чем английский капитализм.

После нервного начала наши переговоры пошли гладко, и именно там и тогда на грубом полотне обычного стола в «Лайонз» Литвинов написал мне рекомендательное письмо к Троцкому. Я привожу его здесь в переводе Ротштейна:

«Гражданину Троцкому,

Народному Комиссару иностранных дел.

Дорогой товарищ,

Податель этого письма господин Локкарт едет в Россию с официальной миссией, точный характер которой мне неизвестен. Я лично знаю его как исключительно честного человека, который понимает наше положение и симпатизирует нам. Я считаю его временное пребывание в России полезным с точки зрения наших интересов.

Мое положение здесь остается неопределенным. Я узнал о своем назначении только из газет. Надеюсь, что с курьером я получу необходимые документы, без которых трудности моего положения значительно увеличиваются. Посольство, консульство и правительственный комитет России еще не пошли на уступки. Их отношение ко мне будет определяться отношением правительства Великобритании.

На днях я написал в министерство иностранных дел, прося о встрече, чтобы урегулировать некоторые практические вопросы (проставление визы в паспорте, использование шифров, военная конвенция и т. д.), но еще не получил никакого ответа. Я полагаю, вопрос о моем признании не будет решен до приезда Бьюкенена.

Прием, оказанный мне прессой, вполне удовлетворительный. Я знакомлюсь с представителями рабочего движения. Я обратился с воззванием к английским рабочим во всех социалистических газетах. Даже буржуазная пресса охотно предоставляет мне свои страницы для разъяснений нашей позиции.

Более полное сообщение я пришлю с первым же курьером. Я не получил от вас ответа на свою телеграмму № 1 от 4 января по новому стилю. Я вас очень прошу подтвердить получение всех моих телеграмм и нумеровать ваши телеграммы.

Шифры, я полагаю, будут доставлены мне курьером. Передавайте приветы Ленину и всем товарищам. Горячо жму вашу руку.

Ваш (подпись) М. Литвинов.

Ротштейн просит меня передать вам привет.

Лондон, 11 января (по новому стилю), 1918 года».

Обед закончился на юмористической ноте. Когда мы заказывали десерт, Литвинов заметил в меню волшебные слова «пудинг с кремом и цукатами» (по-французски ponding diplomate). Эта идея ему понравилась. Новый дипломат будет есть «пудинг дипломата». Официант принял заказ и минуту спустя вернулся, чтобы сказать, что пудинга больше нет. Литвинов пожал плечами и мягко улыбнулся. «Не признают даже в «Лайонз», – сказал он.

Мои последние дни в Англии не были заняты исключительно Литвиновым и Ротштейном. Нужно было набирать персонал для своей делегации. Мне предоставили почти полную свободу действий. Главным своим помощником я хотел взять Рекса Липера, чьи знания о большевизме были бы бесценны. Однако почти в последний момент он решил остаться дома, где, как он думал, сможет приносить больше пользы, поддерживая контакты с Литвиновым. Последующие события доказали мудрость его поступка. Хотя в то время я сожалел о его решении, позднее был благодарен за его присутствие в Англии, когда в Москве я сунул шею в петлю. В качестве замены Липеру я взял капитана Хикса, который недавно возвратился из России, где выполнял полезную работу эксперта по отравляющим газам. Человек огромного личного обаяния, он был известен русским и понимал их менталитет. Он также был хорошим лингвистом с первоклассным знанием немецкого языка и владел русским разговорным языком. Его взгляды на сложившуюся ситуацию были схожи с моими собственными. Я ни разу не пожалел о своем решении. Хикс был самым лояльным коллегой и преданным другом. В качестве эксперта по коммерческим вопросам я взял с собой Эрварда Бирса, московского бизнесмена, который говорил по-русски с колыбели. Эдвард Фелан, блестящий молодой чиновник из министерства труда и в настоящее время видная фигура в Международном бюро труда в Женеве, завершил комплектацию моей группы. Так как я брал с собой шифры, мне также порекомендовали найти хорошего связного. Это повлекло за собой письмо из кабинета военного времени и беседу с генералом Макреди, начальником генерал-адъютантской службы. Эта беседа вселила в меня уверенность. У генерала Макреди были виды на Россию. Стоя у камина в своей комнате в кабинете военного времени, он, периодически фыркая, поделился ими со мной. Связной для России! Что толку, черт побери, брать солдат в Россию! Эти мальчишки в министерстве иностранных дел никогда не читали историю? Неужели они не могут понять, что, когда армия, насчитывающая десять миллионов человек, однажды оказалась сломленной, вряд ли ее можно реформировать в рамках одного поколения? Вся военная пропаганда в России бесполезна и является пустой тратой денег и людских сил.

Взгляды генерала были полны здравого смысла. Они избавили бы от ненужного кровопролития и сэкономили бы миллионы, если бы преобладали на Уайтхолле в 1918 году. Я был согласен с генералом и в перерывах между тирадами попытался сказать ему об этом. Я объяснил ему, что моя миссия носит дипломатический, а не военный характер, а моей целью является установить контакт с людьми, которые в тот момент вели с Германией переговоры о сепаратном мире. Я получил себе в ординарцы бывшего гвардейца, ирландца ростом шесть футов два дюйма, который был пьян, когда мы встретились с ним на вокзале. Он протрезвел, пока спал всю дорогу до Эдинбурга, опять напился пьяным на следующее утро, предложил побороть меня за полкроны (крона – английская монета достоинством в пять шиллингов. – Примеч. пер.) на Принсез-стрит (одна из главных улиц Эдинбурга, где расположены фешенебельные магазины и рестораны. – Примеч. пер.) и потерялся на пути в Куинсфери. Больше мы его не видели.

У меня также состоялся ряд бесед с различными чиновниками из министерства иностранных дел: лордом Хардинго, Эриком Драммондом, Джорджем Кларком, Доном Грегори, Джоном Бьюканом, Ронни Кэмпбеллом и лордом Робертом Сесилом. Последний из них до сих пор весьма скептически настроен и убежден, что Троцкий был замаскировавшимся немцем. В течение первых одиннадцати дней января я испытал небольшое волнение благодаря английской прессе. Моя миссия была окутана определенной секретностью. Но как обычно, произошла утечка информации. Появились заметки, курьезные или угодливые, в зависимости от направленности конкретной газеты, о молодом человеке из Москвы. Одна вечерняя газета отличилась тем, что объявила, будто я назначен послом в Россию, что выбор делался между мной и господином Артуром Хендерсоном и что мое знание России перевесило чашу весов в мою пользу.

Почти ежедневно я видел лорда Милнера. За пять дней до моего отъезда мы с ним обедали у Брукса. Он был в ударе, откровенно говорил о войне, о будущем Англии, о своей собственной карьере и о возможностях, которые открываются перед молодежью. Милнер с горечью говорил о министерстве иностранных дел, называл господина Балфура безобидным стариком и критиковал других высокопоставленных чиновников, которые живы до сих пор. Перед смертью, по его словам, он хотел бы полгода поработать в министерстве иностранных дел. Он начал бы с того, что взял бы в руки метлу – нет, он начал бы с пожара. В качестве министра иностранных дел ему хотелось бы видеть лорда Роберта Сесила, а его помощником – сэра Эйра Кроу.

Лорд Милнер был пессимистично настроен в отношении войны. Когда он давал последние указания относительно моей миссии, то подчеркнул серьезность ситуации. Если нельзя быстро предотвратить угрозу нападения подводных лодок, решение нельзя откладывать в долгий ящик. Он рассматривал возможность и даже вероятность достижения мира путем переговоров. Что касается России, то дела обстоят так плохо, что даже не важно, что я буду делать. Моей главной задачей должно быть следующее: как можно больше навредить немцам, вставлять палки в колеса сепаратных переговоров о мире и любыми средствами ужесточить сопротивление большевиков требованиям Германии. Вся информация, которую я смогу получить, о сущности и силе большевистского движения, будет чрезвычайно ценной. Если я окажусь в трудном положении, то должен телеграфировать ему напрямую.

Мне трудно писать о лорде Милнере как-то иначе, чем в превосходной степени. Его звезда никогда не сияла на политическом небосклоне, но в нем не было никаких отрицательных качеств политика. Безусловно, он не был таким оратором, как господин Ллойд Джордж. Но в кабинете министров, большинство членов которого совершенно ничего не знали о чем-либо за пределами Англии, его обширные знания, умение работать по-настоящему и всесторонне охватывать детали административной деятельности делали его бесценным. Для господина Ллойд Джорджа он был незаменимым сотрудником, на которого можно было положиться в том, что он прочтет каждый документ, тщательно проанализирует каждый план и составит беспристрастное и независимое мнение по каждой проблеме, которая перед ним была поставлена. Благородство его ума, природное обаяние манер, возвышенный идеализм, полное отсутствие честолюбивых планов или чего-либо, что было бы близко к заносчивости, откровенный и решительный патриотизм в характере сделали его образцом для молодежи. Лорду Милнеру очень хорошо удавалось общение с молодыми людьми, которые его окружали. Он считал, что им нужно давать шанс. До конца своей жизни этот человек, такой понимающий и мягкий в обращении и такой настойчивый в стремлениях, был глубоко озабочен будущим Англии. Он был далеко не ура-патриотом и не консервативным реакционером, каким общественное мнение одно время представляло его. Напротив, многие его взгляды на общество были поразительно современны. Он верил в высокоорганизованное государство, в котором служба, деловитость и упорный труд были важнее, чем титулы или мешки с деньгами. Он не питал большого уважения к изнеженным аристократам и совершенно никакого к дельцам, которые заработали свои деньги, не производя что-то, а благодаря махинациям на рынке.

Вероятно, я был одним из последних молодых людей, который преклонялся перед ним. Им я и остаюсь. В настоящее время я не вижу Милнеров в нашей общественной жизни, людей, которые готовы служить государству бескорыстно, не имея никакой другой цели, кроме как служить ему хорошо. И до сего дня он является примером для соотечественников идеального государственного служащего. В общественной и политической жизни страны это персонаж, который учитывается в последнюю очередь, и среди всех так называемых великих людей мира, которых я встречал, не было никого, кто в этом отношении мог бы сравниться с лордом Милнером. Мое собственное поведение, вероятно, чрезвычайно удручало его. Он организовал мою поездку в Россию не потому, что испытывал что-то, кроме сильной ненависти к большевикам, а потому, что верил, что я понимаю ситуацию в России лучше, чем большинство англичан. Возможно, он был разочарован, когда, казалось, я душой и телом переметнулся к большевикам. Возможно, он отнесся к моему последующему провалу в России как к осуждению его точки зрения. Но его отношение ко мне не претерпело никаких изменений. Он был так же добр ко мне, когда я вернулся, как и когда я уезжал. Несколько раз мы обедали с ним вдвоем у Брукса. Я был частым гостем в его доме на Литл-колледж-стрит. Когда я снова уехал за границу, то продолжал поддерживать с ним связь. Он интересовался моей карьерой, и по его совету (которому я последовал, к сожалению, слишком поздно) я оставил службу в министерстве иностранных дел.

В одном отношении протекция лорда Милнера была пагубной для моих перспектив. Я был избран для миссии в России не министром иностранных дел, а кабинетом военного времени – на самом деле лордом Милнером и господином Ллойд Джорджем. Это решение было принято в обход государственных служащих, которые стонали от методов работы Ллойд Джорджа. Их возмутила эта незапланированная миссия, которую должен был возглавить навязанный им младший вице-консул.

Мне следовало бы понять это тогда – и действительно, я получил недвусмысленный намек от лорда Роберта Сесила – и с надлежащей скромностью успокоить высокопоставленных чиновников. Сесилы и Милнеры уйдут с окончанием войны. Хардинги и Тирреллы или равнозначные им люди останутся. Я все же встретился с лордом Хардингом перед своим отъездом и был при этом, надеюсь, достаточно скромен, но признаюсь, мало придавал значения этому аспекту моего нового положения. Приключение влечет молодые сердца. Мне был дан шанс испытать большое приключение, и единственным желанием было приступить к выполнению миссии немедленно. В течение прошедшего месяца я виделся, встречался и даже был выслушан людьми, которые находились в самой гуще событий в Лондоне. Меня выбрали из бог знает какого невообразимого числа кандидатов для трудного и волнующего задания. Мне колоссально повезло. Если бы у меня немного не закружилась голова – а я не думаю, что так оно и было, – обязательно нашлись бы добрые друзья, сказавшие, что я заважничал.

Мой отъезд был грандиозным событием. С письмом Литвинова в кармане и благословением лорда Милнера в сердце я отправился в Эдинбург 12 января и переночевал в доме у бабушки, которая расплакалась от любви ко мне. На следующий день в сопровождении других членов делегации и моей жены, которая приехала проводить нас, я выехал в Куинсфери. Стоял великолепный солнечный день, и, когда мы проезжали десятый столб с указанием миль, внезапно показался мост через залив Ферт-оф-Форт (в Шотландии, длина 521 метр. – Примеч. пер.) и за ним стоящие в два ряда корабли британского военного флота, во всей своей совокупной мощи.

Мы прибыли в «Хоуэс-Инн» как раз к обеду. Военно-морской флот взял на себя заботу о нас. Неизвестно, в котором часу после обеда мы должны были подняться на борт крейсера, который должен был доставить нас в Берген. До сумерек мы не знали, чем заняться. Я гулял по берегу, смотрел на огромные корабли и задавал себе вопрос, когда я снова вернусь домой. Я вырос на романе «Похищенный». В этой же самой просоленной и старомодной «Хоуэс-Инн» дядя Эбенезер и капитан Хоусизон составили заговор с целью заманить Дэвида Бальфура на бриг «Обетованный» и продать его в рабство на американские плантации. Это не было похоже на счастливое предзнаменование. Да и дата была несчастливой: 13 января. Но дела вскоре прогнали мрачные мысли. Когда сумерки сгустились до темноты, на берег сошел молодой лейтенант и шепотом сообщил, что мы должны подняться на борт. Во всем этом была восхитительная секретность и ощущение тайны. Бесшумно ступавшие матросы унесли наш багаж. Затем, молча, гуськом, мы спустились вниз по ступеням пристани к полубаркасу, который должен был доставить нас на «Ярмут». В шесть часов вечера мы уже были на борту корабля. Но якорь был поднят не раньше рассвета следующего дня. Затем, ведомые двумя эскадренными миноносцами, которые являлись нашим эскортом, мы медленно прошли между рядами возвышавшихся огромных крейсеров, мимо массивных опор моста через Ферт-оф-Форт и вышли в открытое море.

Большое приключение началось.