Несколько дней спустя собравшиеся вместе делегации уехали в Англию, Францию и Италию. Не было ни оркестров, ни официальных прощаний. Они отправились через Мурманск, где их ожидал «Килдонан Касл», и, помня о судьбе Китченера, держали день и час своего отъезда в секрете. А чтобы секрет лучше хранился, они пожертвовали своими ботинками: по просьбе людей, отвечавших за их безопасность, они были оставлены снаружи у дверей их спален и стояли там еще долго после того, как их владельцы незаметно ускользнули.

Широко распространена история о том, что по возвращении в Англию лорд Милнер написал отчет в кабинет министров, в котором высказал свое твердое убеждение, что революции не будет. Но не успели на отчете просохнуть чернила, как революция уже началась.

У меня не было возможности проверить подлинность этого рассказа, который был передан мне одним из министров. Но из уважения к памяти лорда Милнера я хотел бы верить, что он правдив. Такой конец льстит моему самолюбию, потому что именно я в конце концов дал точный прогноз, а его оставили без внимания.

Истина, однако, вынуждает меня сомневаться в том, что лорд Милнер вообще писал такой отчет или столь категорично выразил свою точку зрения. В министерство иностранных дел действительно пришел отчет, который начинался со слов «Может показаться дерзким со стороны человека, проведшего всего лишь две недели в России» и заканчивался смелым предсказанием: революции не будет. Но под этим отчетом не стояла подпись лорда Милнера.

Также ни в позиции лорда Милнера во время его пребывания в России, ни в наших с ним многочисленных беседах не было ничего такого, отчего сложилось бы впечатление, что он уверен в незыблемости царской власти. Я не знаю, какой совет он дал господину Ллойду Джорджу, но я не могу поверить, что он был полон оптимизма. Сэр Сэмюэль Хор, сопровождавший делегацию Милнера на обратном пути в Англию и чьими словами нельзя так просто пренебречь, в своем докладе подчеркивает, что все члены делегации ошиблись почти во всех своих выводах и что их отчеты, написанные на борту «Килдонан Касл», до смешного оптимистичны.

Несмотря на свидетельство сэра Сэмюэля, я до сих пор утверждаю, что оптимизм лорда Милнера, вероятно, имел смягченную форму. Визит в Россию поверг его в мрачное настроение, которое не могли рассеять многочисленные подчиненные. Безусловно, не было никаких признаков оптимизма в его последующих письмах к тем британским официальным лицам, которые остались в России. Одной цитаты будет достаточно. Это отрывок из письма к Бенджи Брюсу, начальнику канцелярии посольства, которое было написано спустя несколько недель после возвращения лорда Милнера в Лондон. Вот оно: «Увы! увы! Боюсь, что все делегации английских лейбористов и все эпитеты, которыми мы осыпали русскую революцию – «триумф демократии», «союз свободных народов против тиранов» и т. д. и т. п., – совершенно бесполезны. Мне очевидно, что, умышленно или нет, Россия выходит из войны. Это, должно быть, тяжелый удар для вашего начальника, который так много сделал в прошлом, чтобы скрепить дружбу между Россией и Великобританией, и который смог бы предотвратить эту уже действительно произошедшую катастрофу, если бы к его советам прислушались. Даже теперь, похоже, он замечательно справляется в очень трудной ситуации, но я боюсь, что никакие усилия не принесут большой пользы в эпицентре такого тайфуна».

В этих строках что-то не видно оптимизма. Несомненно одно: если эта поездка не открыла глаза ее участникам на состояние России, то она была бесполезна даже как наглядный пример для западных союзников. Что касается России, то делегация вполне могла бы остаться в Лондоне, Риме или Париже.

Двенадцатого марта, менее чем три недели спустя после отъезда делегации, разразилась буря, и за одну ночь хлебный бунт, похожий на сотни других бунтов, происходивших на протяжении предыдущих двенадцати месяцев, превратился в революцию. В Москве не было кровопролития, потому что не осталось никого, кто стал бы защищать старый режим. Это был пронзительно холодный день. В нашем доме с центральным отоплением уже почти неделю не было топлива, и я вышел на улицу. Мое самое яркое воспоминание о том дне – это жар разгоряченной толпы перед городской думой. Не было никакого хулиганства. Толпа расступилась, но прежде чем я дошел до двери, то чуть не зажарился и был вынужден снять меховую шапку. Я был первым иностранцем, вошедшим в московский штаб революции. Комнаты и коридоры внутри огромного здания городской думы были забиты группами студентов и солдат, солдаты были взвинченными, грязными и навязчивыми, а студенты – шумными и ликующими. Здесь находились не только молодые, но и седобородые мужчины, согнутые годами, выстрадавшие каторгу и жившие в ссылке, – и вот они, с дрожью в коленях и удивительным светом в глазах, теперь бурно радовались в час своего торжества. Это воодушевление захватывало, оно почти заражало, но было еще более впечатляющим в массе народа снаружи, чем среди делегатов внутри здания. Я разыскал Челнокова. Он вышел из зала совещаний, чтобы повидаться со мной. На лбу у него блестели капли пота. Его хромота была более заметной, чем когда-либо, голос сел.

«Я борюсь за свою жизнь, Роман Романович, – сказал он. – Социалисты-революционеры и социал-демократы не хотят меня видеть градоначальником. Но не бойтесь, я с ними еще справлюсь. Но дело плохо – и плохо для войны».

С этими словами он вернулся в зал заседаний к разгоревшейся словесной баталии. Человек, который вчера был ярым революционером для императора, сегодня стал реакционером для революции.

Направляясь к выходу, я встретил Грузинова, председателя Московского земства. Он только что был назначен командующим революционными войсками. Грузинов тоже, казалось, был смущен воодушевлением и преклонением окружающих его студенток. Огонь революции распространялся быстро.

Другая сцена того первого суматошного дня так и стоит у меня перед глазами. По дороге домой я встретил на улице Гарри Чарнока. На протяжении нескольких месяцев он вел переговоры о продаже огромных морозовских текстильных фабрик богатому американскому тресту. Что касается американцев, то они уже несколько месяцев назад подписали бы контракт и заплатили деньги. Сам Чарнок, который был главным управляющим и собирался немного разбогатеть на этой сделке, высказывался в пользу его подписания, но Морозовы с крестьянским упрямством все торговались и торговались, пока не стало слишком поздно. Чарнок протянул мне бумагу. Это была телеграмма от американцев, в которой они сообщали, что сделка отменяется. Большой капитал охватил испуг.

Когда я проходил по Театральной площади, агитаторы-социалисты, главным образом студенты и школьницы, раздавали людям антивоенные памфлеты. Напротив гостиницы «Националь» кто-то в толпе узнал меня. «Да здравствует Англия!» – выкрикнул какой-то студент. «Да здравствует Англия и революция!» – откликнулась грязная толпа. Это был тревожный и беспорядочный день.

О революции в России рассказывали многие. Она будет предметом изучения историков во все времена. Я не предлагаю обсуждать ее подробно, за исключением тех моментов, которые касались меня лично. Также я не имею намерения анализировать причины революции или размышлять над тем, что могло бы случиться, если бы Керенский сделал то-то тогда-то, а генерал Иванов – то-то и тогда-то. Мою собственную точку зрения на революцию можно изложить в одном абзаце.

Революция произошла, потому что терпение русского народа истощилось под давлением системы беспримерной несостоятельности власти и коррупции. Никакой другой народ не выдержал бы тех лишений, которые выдержали русские. В качестве примеров несостоятельности власти я могу привести факт неумелого обращения с продовольственными запасами, полный крах транспортной системы и бессмысленную мобилизацию миллионов ненужных и неспособных воевать людей. Как пример коррупции я привожу факт бесстыдной спекуляции на раздаче крупных военных контрактов. Очевидно, что император должен нести ответственность за развал системы, которой управляли Штюрмер, Протопопов, Распутин, которых он назначил управлять ею. Если бы император действовал иначе, если бы он был другим человеком… Эти доводы звучат по-детски.

Важно понимать, что с самого начала революция была революцией народной. С самой первой минуты ни Дума, ни интеллигенция не контролировали ситуацию. Во-вторых, эта революция была революцией за землю, хлеб и мир, но главное – за мир. Был только один путь спасти Россию от большевиков. Это позволить ей заключить мир. Именно потому, что не хотел заключать мир, Керенский потерпел неудачу. И исключительно потому, что Ленин пообещал прекратить войну, он оказался на вершине власти. Будут возражать, что Керенскому следовало бы расстрелять и Ленина, и Троцкого. Те, кто выдвигает такие аргументы, всегда игнорируют психологический фактор. Когда рухнул старый режим, Керенский, которого первая революция вознесла наверх, обязан был быть таким вождем, который не станет расстреливать своих противников.

И даже если бы Керенский расстрелял Троцкого и Ленина, какой-нибудь другой лидер занял бы их место и победил благодаря своей антивоенной программе.

Это в корне так точно характеризовало ситуацию в России, что только серьезность собственного положения на Западе может извинить нас за глупые попытки различных интриг (от тщетной и слабой военной операции в Архангельске до более крупной, но, к счастью, неосуществленной и бестолковой японской интервенции), которые мы предпринимали ради восстановления Восточного фронта. К отъявленным глупцам я причисляю и себя. А среди военных только генерал Макреди отличался рассудительностью и здравым смыслом.

Мой собственный контакт с первой русской революцией длился восемь месяцев. Это был период депрессии и распада, период новой активности без веры и надежды. Я не был поклонником старого режима, но мне нетрудно было понять, как это новое должно повлиять на войну. Три дня спустя после первых массовых беспорядков я отправил в посольство подробный анализ революционного движения. Вот такое краткое резюме из этой депеши я занес в дневник в то время: «Положение настолько неясно и нестабильно, что любая попытка предсказать что-либо затруднительна. Кажется невозможным, чтобы борьба между буржуазией и пролетариатом закончилась без кровопролития. Когда это будет, никто не знает, но перспективы войны практически безнадежны».

Революция началась в понедельник. В субботу я принимал участие как официальное лицо в большом смотре революционных войск на Красной площади. Это было внушительное зрелище – 40 тысяч солдат, празднующих только что завоеванную свободу, прошли торжественным маршем в идеальном порядке. И все же, несмотря на безоблачное небо и ясный воздух, у меня было чувство, будто я нахожусь в тюрьме. Огромная Красная площадь, которая была свидетельницей стольких фактов подавления свободы со времен Ивана Грозного, мрачная высокая Кремлевская стена – это не символы свободы. Русские, как мне суждено было узнать позже, и в более тревожные времена обожают пышные церемонии и шествия. И если со своей стороны я был готов восторженно их приветствовать (я романтик, который инстинктивно ненавидит все правительства), то были генералы, либералы и патриоты, как Оболешев, только что вернувшийся с фронта, которые хотели внести необходимые коррективы. Дисциплина исчезла. Рядовые больше не отдавали честь офицерам. Дезертиры тысячами рыскали по деревням. Устои трехсотлетней истории были сметены. Этому приливу невозможно было противопоставить единичные усилия, пока он не спадет, но его можно было бы умело направить в менее опасное русло. Этим не воспользовались союзники, которые сначала приветствовали революцию с притворным воодушевлением, а затем с растущей тревогой. Они хотели – и со стороны военных советников это желание было естественным – вернуть все назад, как было раньше. Но к сожалению, «как было» не бывает во время революции.

Через две недели после начала революции я поехал в Петроград, чтобы встретиться с членами нового Временного правительства. Князь Львов, премьер-министр, был моим близким другом. С большинством других я поддерживал тесную связь в последние два года. Такие как Шингарев, петроградский врач, Кокошкин, известный московский специалист по международному праву, и Мануйлов, ректор Московского университета, были людьми высочайшей честности и таланта. Для либерального кабинета министров Великобритании в 1906 году они стали бы украшением. Они были слишком интеллигентны, чтобы иметь дело с неспокойными элементами в составе Советов, которые сделали революцию и теперь фактически контролировали Думу.

Прежде чем сесть в поезд, я поужинал с Челноковым, который был назначен комиссаром Москвы. Он предсказал мне, чего можно ожидать. Его собственное положение становилось невыносимым. Он признался, что у него нет шансов уцелеть в новых выборах, которые теперь было предписано проводить на основе всеобщего избирательного права в каждом городе и каждом земстве России. Львов продержится у власти, по его словам, не дольше, чем он сам.

Будучи самым флегматичным из известных мне людей, он говорил без злости или предубеждения. Я чувствовал, что он прав. «Свободной и лишенной оков демократии» (как позднее большевики глумились над этими лозунгами первой революции!) уже не были нужны либеральные вожди, чьим девизом на протяжении многих лет было «Доверяй людям!».

Я нашел князя Львова в Таврическом дворце среди неописуемой сумятицы. Он вел заседание кабинета министров. Секретари все время вбегали в комнату с бумагами, чтобы он их подписал, принял какие-то решения. Он начинал разговаривать со мной, но звонил телефон. За дверями кабинета, в коридоре, ждали депутации с фронта, из деревень и бог знает, откуда еще. И в этой беспокойной, шумной суете не было ни одного человека, который мог бы защитить премьер-министра или же облегчить бремя, лежавшее на его плечах. Все, казалось, играют в игру «кто здесь главный», чтобы избежать ответственности. Я очень хотел, чтобы здесь оказалась какая-нибудь мисс Стивенсон, чтобы отправить всю эту толпу делегатов заниматься своими делами и навести хоть какой-то порядок в этом обиталище хаоса.

Наша беседа была обрывочной. Наконец, он сдался.

– Вы видите, что здесь творится, – сказал он. – Мы делаем все, что можем, но сделать надо так много. Приходите ко мне домой в двенадцать часов.

Князь погладил рукой седую бороду и посмотрел на меня с легкой улыбкой. Он выглядел уставшим и бледным, а его глаза, и так небольшие, почти исчезли, скрытые веками. За две недели он состарился на десять лет. Львов был идеальным председателем Союза земств, но он был сделан не из того теста, из которого делают премьер-министров революции. И все же я думаю, что в этот период любой другой представитель его класса не смог бы удержаться на этом посту. Природа не выносит вмешательства в свои процессы, а время диктаторов еще не пришло или уже прошло.

Я пошел повидаться со Львовым к нему на квартиру. Это была скромная двухкомнатная квартира, в которой он жил с того самого вечера, когда он приехал из Москвы, чтобы взять бразды правления в правительстве. На нем был все тот же костюм. Ковровый саквояж, в который князь уложил свои вещи, так и стоял в прихожей. Мое сердце рванулось к нему. Он казался таким несчастным и одиноким. Львов, как всегда, говорил довольно отрывистыми, короткими, ровными фразами. Он был скромным человеком и, хотя носил аристократическое имя, был похож больше на земского врача, чем на аристократа. На тех, кто плохо его знал, он производил впечатление хитрого человека из-за своей застенчивости, с теми же, кому доверял, он был открыт и лишен всякой скованности. Он не скрывал своих страхов и беспокойства. Россия все преодолеет, но… Россия будет продолжать войну, но… Вся его речь была признанием в слабости собственной позиции.

Когда я встретился с другими моими московскими друзьями из правительства, то обнаружил ту же самую беспомощность и те же самые опасения. В кабинете министров оказался только один человек, у которого была какая-то власть. Это была кандидатура, предложенная Советами, – Керенский, министр юстиции. Революция уничтожила моих старых друзей-либералов, и теперь мне нужно было искать новых богов.