Рассказ о следующих нескольких месяцах, приведших к первой русской революции, – это хроника пессимизма: неудачи на фронте (наступление Брусилова в Австрии тешило обманчивой надеждой), скука и апатия в официальных кругах в тылу, сбивающие с толку смены министров, бессильные заявления Думы, растущее недовольство и ропот не только в тылу, но и в окопах.

В Петрограде и даже в Москве война стала событием второстепенной важности. Приближающаяся катастрофа была уже в мыслях каждого и на устах у всех. Правящий класс, проснувшийся, наконец, перед лицом надвигающейся беды, предпринимал попытки предупредить императора. Политические решения, принимаемые теперь не только либералами, но и дворянством, посыпались на императора, как осенние листья. В этих обращениях не было измены. Они просто умоляли царя сменить советников, заменить их людьми, пользующимися доверием страны. Император вносил изменения с быстротой карточного шулера, но очень редко они удовлетворяли общественное мнение. Они никогда не делались в ответ на запрос общественности, каким бы осторожным он ни был. Ведь этот человек при всех своих семейных добродетелях, человек без недостатков и силы воли, был самодержцем по праву, данному ему Богом. Он мог изменить свое решение четыре раза за четыре минуты, но никогда не забывал о своем наследстве.

– Зачем все эти разговоры о доверии народа? – говорил он. – Пусть народ заслужит мое доверие.

На протяжении этих последних шести месяцев монархии мое генеральное консульство стало чем-то вроде почтового ящика для жалоб. Мое время было занято переводом резолюций – у меня до сих пор среди личных бумаг сохранились их десятки – и памфлетов. В то время был салонный поэт по фамилии Мятлев, кавалерийский офицер с особым талантом стихосложения, который он употреблял для нападок на самых непопулярных членов правительства. Я переводил резолюции в прозе. Я перефразировал строчки Мятлева в английские вирши. И прозу, и стихи я посылал в посольство. В конце концов, там, должно быть, уже устали от моих чахлых усилий.

Трагедия была в том, что и резолюции, и памфлеты писали люди, которые и не думали о революции, которые искренне желали более эффективного ведения войны и которые сейчас – если они живы – отдали бы свою правую руку, чтобы заменить этого императора или, по крайней мере, какого-то императора на российском троне.

Что касается Москвы, то я не преувеличиваю. Почти каждый день я поддерживал связь с людьми, которые исключительно против своей воли сформировали первое временное правительство после отречения царя от престола. Ими были князь Львов, Челноков, Мануйлов, Авинов, Маклаков, Новиков, Кокошкин. Из личных дружеских бесед я знал, что их привела в смятение проблема, которая встала перед ними, как русскими патриотами. Сама проблема была кратко изложена Маклаковым, известным русским оратором и впоследствии послом Временного правительства в Париже, в одной из тех притч, знатоками которых благодаря цензуре были русские. Машина едет вниз по крутому склону к зияющей пропасти. Ваша мать сидит на переднем сиденье рядом с водителем. Вы сами сидите на заднем сиденье. Внезапно вы понимаете, что водитель потерял управление. Что вам делать?

В качестве одной из затруднительных ситуаций, помещенных в популярной прессе, это была бы интересная головоломка, на которую могли быть получены абсолютно удовлетворительные ответы от господина Дансбери, сэра Малкольма Кэмпбелла, мисс Этель Мэннин, лорда Каслросса и леди Инверклайд. Для страны, брошенной в водоворот мировой войны, это был вопрос жизни или смерти. В такой ситуации не предпринималось попыток принять решение. Водителю предоставили вести свою машину над пропастью.

На протяжении того знойного лета в Москву приезжали с визитами и уезжали английские генералы, подразделение бронированных автомобилей Локера-Лэмпсона, английские журналисты, брат царя великий князь Михаил. Я принимал английских гостей и выслушивал их точки зрения. У меня состоялась долгая и довольно бесполезная беседа с великим князем Михаилом, когда он пришел на закрытый показ каких-то французских фильмов о войне. В своей казачьей форме он произвел приятное впечатление. Высокий, привлекательный мужчина с безупречными манерами и легким характером, он произвел на меня впечатление человека, который мог бы стать отличным конституционным монархом. Он совершенно свободно говорил о войне, о нехватке боеприпасов и снаряжения и необходимости улучшать транспортную систему, но только одну его ремарку можно было истолковать как политическую. «Благодаря Господу, – сказал он, – атмосфера на фронте гораздо лучше, чем в Петрограде». Он был самым спокойным и, наверное, наименее самоуверенным из всех великих князей.

Когда лето сменилось зимой, визитов в посольство стало больше. Состоялся один торжественный ужин, который устроил сэр Джордж Бьюкенен для Челнокова и небольшой делегации членов Московской думы. Это был ответ на гостеприимство, щедро оказанное послу во время его визита в Москву. Мы с Челноковым поехали в Петроград вместе. На обеде он выделил меня особой похвалой, назвав в своей речи истинным другом России.

Французский посол пригласил меня на ленч. У меня состоялся однобокий разговор с Сазоновым, который задавал много вопросов и не соизволил дать никакой информации. Объектом интереса был молодой человек из Москвы.

Но – и это было большое но – я обнаружил, что атмосфера в Петрограде еще более гнетущая, чем когда-либо. Шампанское текло рекой. «Астория» и «Европа», две лучшие гостиницы в столице, были переполнены офицерами, которым следовало бы быть на фронте. Никто не видел ничего позорного в том, что человек уклонялся от своих обязанностей или находил себе теплое местечко в тылу. У меня осталось впечатление бессмысленной апатии и fin de siecle. А на улицах стояли длинные очереди плохо одетых мужчин и словоохотливых женщин, ожидающих хлеба, который так и не привозили. Даже в посольстве надежда практически иссякла. Сам сэр Джордж выглядел уставшим и больным. Он по-прежнему так же щегольски носил свою шляпу. Ни разу ни на одно мгновение он не показал свой пессимизм в присутствии русских. Но когда он шел, плечи опускались вперед, как будто его ноша была тяжелее, чем он мог вынести. В канцелярии у сотрудников были расшатаны нервы – неизбежный результат долгих месяцев однообразной и бесполезной работы. Мое собственное поведение было легкомысленным и достойным порицания. Я растягивал свои посещения дольше, чем это было нужно, придумывая ложные оправдания, вызванные служебной необходимостью, чтобы ходить на приемы, устраиваемые русскими, которых я до этого развлекал в Москве. Я пил шампанское – в количествах чрезмерных для меня – у тех, кого я критиковал, и возвратился в Москву, испытывая стыд и недовольство. В тот момент моя жизнь меня не удовлетворяла.

С наступлением декабря тон различных правительственных резолюций стал смелее. На фабриках социал-демократы и социалисты-революционеры вели активную революционную пропаганду. Приведенные в ярость глупостями Протопопова – бывшего члена либерального крыла Думы, который в качестве министра внутренних дел проявил себя большим реакционером, чем любой черносотенец, – Союз земств и Союз городов сопротивлялись его действиям, запрещавшим их съезд, принятием секретной резолюции, которая по силе выражений превосходила все их предыдущие политические требования. Действительно, в ней не было ни слова против императора, но после длинной преамбулы, в которой весь упор был сделан на беды, от которых страдала Россия, резолюция заявляла, что «правительство, ставшее теперь инструментом темных сил, ведет Россию к гибели и расшатывает царский трон. В этот суровый час своей истории стране требуется правительство, достойное великого народа. Пусть Дума, которая ведет решительную борьбу, оправдает ожидания людей. Нельзя терять ни одного дня!»

Этот документ был секретным только потому, что не был разрешен к печати. Его копии тысячами циркулировали и на фронте, и в тылу.

Эта резолюция была принята как раз накануне Рождества. За два дня до конца года был убит Распутин. Эту историю рассказывали слишком часто, чтобы еще раз ее пересказывать. Из трех участников этого, возможно, ошибочного акта патриотизма в то время я был знаком лично только с великим князем Дмитрием. Все трое – двое других были князь Феликс Юсупов и М. Пуришкевич – были сторонниками старого режима. Их деяние было направлено на то, чтобы спасти старый режим. И хотя в какой-то момент оно воскресило надежду в сердцах патриотов, его единственным следствием – если смотреть на него в историческом контексте – стала поддержка антивоенных элементов и ускорение революции, которая, как давно уже поняли беспристрастные наблюдатели, была неизбежна.

Единственным человеком, которому принесло пользу это убийство, был великий князь Дмитрий – он один из всех великих князей имел самые сильные проанглийские настроения и наилучшие намерения. Ссылка на Кавказ, которую соучастие в убийстве навлекло на его голову, дало ему возможность бежать через Персию, когда разразилась революция, и избежать ужасной судьбы, которая была уготована большевиками многим его родственникам.

Прежде чем светоч царизма окончательно погас, ему суждено было вспыхнуть последней вспышкой пламени надежды. К концу января 1917 года в Петроград прибыла совместная делегация союзников. Целью этого визита было обеспечить более эффективное сотрудничество между союзниками, окончательно поставить все точки над «1» в условиях мирного договора и благословить победу, которая всегда была на устах французов и англичан и в которую теперь верило так мало русских. Редко в истории великих войн множество важных министров и генералов могли покинуть свои страны для выполнения такого бесполезного поручения. Британская делегация была самой большой. Ее возглавлял лорд Милнер, который взял с собой в качестве своих политических советников лорда Ревельстока и Джорджа Кларка (в настоящее время сэр Джордж Кларк – посол его величества в Турции), а в качестве своих военных советников сэра Генри Уилсона и пятерых других генералов. Французы были более экономны. Они прислали только одного политика М. Думерга и двух генералов, одним из которых был доблестный Кастельно. Итальянскую делегацию возглавлял синьор Шалойя при поддержке генерала Руджери.

В присутствии такого великолепия моя собственная небольшая звездочка стала незначительной. И тем не менее я сыграл свою роль в работе делегации. Делегация должна была посетить Москву, и меня вызвали в Петроград, чтобы обсудить ситуацию и организовать программу вместе с лордом Милнером. Москва, как обычно, придавала большое значению приезду делегации, надеясь на какое-нибудь действие союзников в последнюю минуту, которое вернет России удачу. Надежды, подобные тем, что, возможно, проснулись в моей собственной груди, рассыпались в прах, как только я прибыл в Петроград. Я пообедал с лордом Милнером в посольстве Великобритании. Мы долго беседовали с ним во второй половине дня, а вечером ужинали вдвоем в его номере в гостинице «Европа». Мне кажется, он был рад укрыться по крайней мере на один вечер от бесконечной череды торжественных мероприятий, в которую были вовлечены он и другие делегаты. Из всех заметных фигур в общественной жизни, с которыми мне довелось столкнуться, я нашел его самым понимающим и благожелательным. Он был также превосходно информирован о фактах и людях, и эта информация, казалось, хранится в его голове безо всяких усилий. Сомневаюсь, чтобы его интуиция была так же замечательна, как и его знания. Но с первого дня своего приезда он понял несостоятельность русских и не сделал никакой попытки скрыть свое мнение, заключающееся в том, что он напрасно тратит свое время. Он выглядел уставшим и переутомленным, но слушал меня с бесконечным терпением. Полагаю, с молодежью он был всегда на высоте, и я, подобно большинству других молодых людей, сразу же попал под его обаяние. Он задал мне несколько вопросов, и я честно высказал ему свое мнение: если не сделать какую-нибудь уступку общественному мнению, волнения неизбежны. Он вздохнул.

– Я не говорю, что вы не правы, – мягко сказал он, – но я должен сказать вам две вещи. Первая: пока, насколько я понимаю, всеобщее единодушное мнение, как союзников, так и русских в Петрограде, состоит в том, что революции не будет до конца войны. И вторая: я не вижу способов заставить сделать уступки, на которые вы ссылаетесь.

На следующий день я вернулся в Москву, а лорд Милнер занял свое место за столом конференции. И пока делегаты обсуждали Константинополь, Эльзас – Лотарингию и военные трофеи, вокруг булочных бушевал народ, рабочих арестовывала охранка, а испуганные женщины в императорской семье все повторяли пророчество Распутина: «Если я умру или вы покинете меня, вы потеряете своего сына и трон в течение шести месяцев».

Неделю спустя лорд Милнер в сопровождении лорда Ревельстока и Джорджа Кларка приехал в Москву. (Сэр Генри Уилсон и другие английские генералы отправились на фронт. Их визит в Москву должен был состояться позже.) До конца своей жизни лорд Милнер не забыл тех двух дней в Москве. Они стали последним штрихом, добавленным к его дискомфорту. В городской думе был устроен прием, на котором он должен был произнести речь и присвоить Челнокову титул рыцаря ордена Св. Михаила и Св. Георгия, пожалованный ему королем в качестве награды за его службу на благо англо-российского межгосударственного союза. (Бедный Челноков. Это был его последний час на посту градоначальника. Когда началась революция, ему пришлось бежать из страны, не взяв с собой свой драгоценный орден. В настоящее время он умирает от рака в русском госпитале в Белграде. Когда я его видел там, несколько лет назад, он выразил желание, чтобы ему выдали новый знак отличия. Я попытался получить для него новый орден через министерство иностранных дел и был извещен о том, что ему придется купить его самостоятельно!) Состоялся англо-российский обед, который длился пять часов и на котором различные члены Государственной думы решили выступить с официальными речами, даже рискуя продлить обед до ужина. Несчастный англичанин, который совсем не понимал по-русски и который, несомненно, желал бы увидеть Кремль и древний город, был прикован к своим обязанностям с раннего утра до позднего вечера. Я не могу поздравить себя с тем, как я выполнил работу в этом случае.

И все же во время этого визита произошла одна историческая встреча. Я организовал неофициальную беседу между князем Львовым и Челноковым с одной стороны и лордом Милнером и Джорджем Кларком с другой и выступал в роли переводчика. Спокойный седобородый князь Львов, утомленный чрезмерной работой, говорил очень сдержанно. Но чтобы не оставалось никаких сомнений относительно его взглядов, он принес с собой написанный меморандум. Это был длинный документ, но суть его состояла в том, что если в позиции императора не произойдет изменений, то через три недели начнется революция.

Автор в Малайе, 1910 год

Автор

Братья Чарнок и автор книги в Морозовской футбольной команде, выигравшей золотую медаль в 1912 году

Страницы из паспорта автора

Лорд Милнер

Артур Хендерсон

Сэр Джордж Бьюкенен, посол Великобритании в Москве

С.Д. Сазонов, царский министр иностранных дел

Князь Георгий Львов

Александр Керенский

Борис Савинков

В.И. Ленин

Л.Д. Троцкий

Н.И. Бухарин

К.Б. Радек

Ф.Э. Дзержинский

Вожди Октябрьской революции: Л. Троцкий, В. Ленин, А. Луначарский, М. Спиридонова, А. Коллонтай, Ф. Раскольников, Л. Каменев, Г. Зиновьев

Г.В. Чичерин и М.М. Литвинов

Мура Будберг

Сидней Рейли

Капитан Кроуми

Мои обязанности не закончились, когда я проводил лорда Милнера спать. Мне нужно было отправить отчет в посольство. И был еще Джордж Кларк, который был достаточно молод, чтобы пожертвовать сном ради того, чтобы посмотреть Москву ночью. Прибегнув к услугам молодого русского миллионера, мы отвезли его к цыганам; без сомнения, это было одно из последних больших цыганских представлений, проходивших при монархическом режиме. Кто его знает, сколько это стоило! Я не платил. Нас было восемь человек: четверо англичан и четверо русских, и как почетному гостю Джорджу Кларку пришлось принять на себя лавину шампанского. Мой молодой русский миллионер делал все возможное. Мария Николаевна пела бесчисленные «чарочки» и своими собственными руками предлагала бесчисленные наполненные бокалы Джорджу Кларку. Как у дипломата у него было много побед, но никогда он не держался более мужественно, чем в тот последний вечер в Москве. Он не отказался ни от одного тоста. Каждый бокал он выпивал до дна, как это принято у русских, и его монокль неизменно был на своем месте. Ни один волос на его голове не изменил своего положения. На его щеках не было ни румянца, ни бледности.

Рано утром мой молодой миллионер офицер Прохоров подписал счет и раздал щедрые чаевые, и мы отправились домой: моя жена, Джордж Кларк, Джимми Валентайн и я в одной машине, а Прохоров и его русские друзья показывали нам дорогу в другой. Через четверть мили мы его обогнали. Он подъехал к полицейскому и стоял на дороге. В назидание Джорджу Кларку мы остановились и стали смотреть. Прохоров рылся в карманах. Он вытащил кошелек и дал рубль полицейскому, который щелкнул каблуками и отдал честь. Держа руку на своей сабле, Прохоров выпрямился во весь рост. В его глазах мелькнула искра, и он выглядел так, словно собирался вести людей за собой в атаку.

«Боже, царя храни!» – громогласно воскликнул он. «Боже, храни царя, – повторил полицейский и: – Бей жидов!»

Мы поехали дальше. Прохоров не ненавидел евреев. По своим политическим взглядам он был либералом. Но он всю дорогу домой выкрикивал одно и то же: «Боже, храни царя и бей жидов». Это был предписанный ритуал. Это была предреволюционная традиция.

После того как лорд Милнер и Джордж Кларк возвратились в Петроград, мы сразу же подверглись военному вторжению сэра Генри Уилсона и его братьев по оружию. Этому визиту не придавалось никакого политического значения. И тем не менее он чуть не испортил мои отношения с русскими друзьями и вовлек в один из самых неприятных инцидентов в моей служебной карьере.

Генералы приехали в Москву не по делу, а для того, чтобы расслабиться. Они уже были по горло сыты официальными мероприятиями. Во всяком случае, их не интересовали политические взгляды московских оппозиционеров или, коли на то пошло, безбородого консульского чиновника. Что я мог сделать, чтобы их развлечь? Мог я организовать для них небольшой ужин с танцами? А так как их было пятнадцать человек, то должен ли я приглашать и мужей? Это было основной темой моей беседы с сэром Генри Уилсоном, когда он приехал в Москву, и, желая порадовать такого великого воина, я бросился исполнять его приказы.

Я попросил помощи у жены. Она позвонила женам тех русских, которые на протяжении войны оказывали нам большую помощь в приеме различных английских делегаций, приезжавших в Москву. С замечательным рвением они прониклись духом приключений, и еще до того, как наступило время обеда, мы уже организовали почти идеальную вечеринку. Нужно ли говорить, что наши приглашения были переданы только молодым и хорошеньким женам, а их мужья не были посвящены в эту затею? О, известная чрезмерная пылкость молодости!

Вечеринка проходила в отдельном кабинете ресторана «Эрмитаж». Блюда, вина были самыми лучшими, какие только были в Москве. В ресторане был оркестр, и в честь английских гостей Криш играл «Люби меня, и мир будет мой» даже с большим чувством, чем обычно. Вечеринка имела абсолютный успех. На ней царила доброжелательная атмосфера, и она была благопристойна. В присутствии таких столпов респектабельности, как генерал Клайв, лорд Дунканнон (теперь лорд Бессборо), и самого сэра Генри Уилсона как могло быть иначе? И тем не менее в этом наборе невинных младенцев была одна паршивая овца. Лорд Брук спросил меня, может ли он привести на ужин подругу. Мои московские друзья ее не знали. Она была дворянкой, разведена, и, что хуже всего, она приехала из Петрограда.

Разрешите мне поторопиться сказать, что и она, и лорд Брук вели себя даже более прилично, чем самый благопристойный член этого благопристойного собрания. Но вред был нанесен. Рано утром следующего дня мой телефон беспрестанно звонил, потому что разгневанные мужья требовали извинений за мое поведение. Последний удар был нанесен, когда мой самый богатый и самый влиятельный русский друг зашел в генеральное консульство и выразил желание поговорить со мной. Его провели в мой кабинет. Он подошел к моему столу и щелкнул каблуками. В его глазах блестела сталь.

«Роман Романович, – сказал он, – вы были моим другом. Я считаю своим долгом уведомить вас, что ваше поведение, когда вчера вечером вы пригласили в ресторан мою жену без меня, недостойно джентльмена. До свидания».

И, кипя праведным негодованием, он вышел из кабинета.

Мне понадобилась не одна неделя напряженных усилий, чтобы собрать воедино осколки своей разбитой дружбы с разными людьми.