Той весной 1916 года у меня опять заболело горло. На этот раз болезнь сопровождалась сильным приступом депрессии. Казалось, что все идет не так. Даже Челноков пожаловался мне на то, что английские компании не сумели выполнить свои военные контракты, и я впервые подверг сомнению способность союзников преодолеть трудности. Мое мрачное настроение только отчасти развеял неожиданный приезд Хью Уолпола, неподражаемого в форме Красного Креста и такого же горящего энтузиазмом и живительно сентиментального, как и всегда. Он только что возвратился из Англии, где огромный успех имела его первая из книг о России «Темный лес». Он привез лестные отзывы о моей работе лорда Роберта Сесила и других сотрудников министерства иностранных дел. Когда он уехал, депрессия возвратилась с новой силой, и с наступлением Пасхи жена убедила меня отдохнуть несколько дней.

Для того чтобы я мог переменить обстановку, мы поехали в знаменитый монастырь в Сергиевом Посаде. Незаменимый Александр провел самую тщательную подготовку для нашего приезда. В действительности нам не пришлось много отдыхать во время этого визита. Мы приехали вечером в четверг Страстной недели, и на станции нас встретил монах. Другой монах отвез нас прямо со станции на длинную церковную службу. Сам монастырь, самый известный в России, был, как миниатюрный кремль, окружен стеной, достаточно широкой для того, чтобы по ее мостовой могли проехать в ряд две повозки. На протяжении своей истории монастырь выдержал сотню осад, и, если бы не присутствие монахов, он был бы больше похож на крепость, нежели на центр религиозной жизни.

После службы мы пили чай с настоятелем, прекрасным, простым старым господином с льняной бородой и мягкими рыхлыми руками, которые он беспрестанно мыл. Было уже почти семь часов, когда нам было позволено пойти в свои покои в небольшой гостинице, которая была прикреплена к церкви Черниговской Божьей Матери приблизительно в миле от монастыря. К счастью, в гостинице было очень чисто и удобно.

На страстную пятницу хлынул дождь; я оставался весь день в номере и читал статьи сэра Роджера де Коверли в еженедельнике «Спектейтор». Но в субботу нас опять вовлекли в осмотр достопримечательностей и посещение церковных служб. Рано утром нас уже ждал монах, чтобы отвезти в Вифлеемский монастырь – красивое местечко на берегу озера приблизительно в трех милях езды. Затем вечером мы проехали через березовую рощу, чтобы попасть на полночную службу в самой лавре. Весь монастырь был освещен электричеством, а на фоне темно-багрового неба выделялась огромная колокольня, как гигантский небоскреб. Служба произвела на меня неизгладимое впечатление. Больше часа мы стояли в зловонной толпе солдат и крестьян со свечами в руках, с которых щедро капало свечное сало. Но пение было таким неописуемо прекрасным, что мы не чувствовали усталости.

Следующие два дня принесли нам только радость. Теплое солнышко прогнало все мои страхи и весь пессимизм. Везде в изобилии цвели примулы и первоцветы. Церкви мирно белели на фоне берез. Там были озера, древние как мир, в которых водились окуни и карпы. После Москвы такая мирная картина была просто удивительной.

На второй день Пасхи мы посетили еще одну церковную службу и приняли участие в шествии вокруг огромной стены лавры. Мы шли, занимая почетные места позади архимандрита. Также нас ждал изумительный обед, состоявший из шести или семи разных рыбных блюд, во время которого настоятель сказал нам несколько добрых слов. В его речи не было ничего воинственного, никакого хвастовства вроде «С нами Бог!». Он говорил о чудесах, в которые твердо верил, – действительно, если Россия хотела выиграть войну, то вера в чудеса была необходима, – о добродетели христианского послушания, о покаянии и святом духе.

Но большую часть времени мы проводили, надолго отправляясь в сельскую местность, и извлекали максимум удовольствия из нашего украденного досуга и максимум пользы от прогулки в восхитительную погоду. Одну поездку, в частности, я помню очень живо. Это было долгое блуждание по узкой, давно не езженной проселочной дороге, целью которого было озеро за Святодуховым (?) монастырем. Наш путь пролегал через узкую теснину, покрытую зарослями ежевики, и на дороге мы не встретили ни одной живой души. Это был самый идеальный час полной удовлетворенности, что я помню.

Я вернулся в Москву полный энергии, новых надежд и сил, чтобы бороться с раздражителями в повседневной жизни. Все-таки, как бы сильно я ни любил своих русских друзей, они были надоедливыми. С ними было приятно общаться, но невозможно работать. И, постепенно становясь фаталистом, я так и не овладел нюансами языка, в котором «немедленно» означает «завтра», а «завтра» означает «никогда».

Я не могу лучше проиллюстрировать разницу между отношением к жизни русского и англичанина, приведя в качестве примера русский суд, произошедший в это время. Какими-то своими чертами он определенно напоминает знаменитый суд над Малкольмом в Англии. В Варшаве русский офицер полиции по фамилии Златоустовский влюбился в некую мадам Марчевски, жену офицера, который сражался на фронте за свою родину. Когда Варшава эвакуировалась, Златоустовский привез эту женщину в Москву и стал жить с ней на своей собственной квартире. Предупрежденный письмом, написанным женой этого офицера полиции, господин Марчевски приехал с фронта и попытался ворваться в квартиру Златоустовского. Златоустовский стал стрелять из револьвера через дверь, пока у него не кончились патроны, и убил невооруженного Марчевски. Несмотря на дурное поведение офицера полиции во всем этом деле, он был оправдан. Общественное мнение не опротестовало приговор, и Златоустовский не потерял работу.

Возобновив контакты с Челноковым и другими московскими деятелями, я обнаружил, что они пребывают в более подавленном настроении, нежели обычно. Уход в отставку военного министра Поливанова, который был уволен за свое слишком тесное сотрудничество с общественными организациями, поверг их в уныние. Падение Кута, последовавшее за нашим поражением в Галлиполи, и пасхальные беспорядки в Дублине стали сильным ударом по британскому престижу. Мы с Челноковым стали держать совет. Что мы могли сделать для того, чтобы пробудить общественное доверие? Как мы можем победить пораженческие настроения и недостаток веры в западных союзников? Градоначальник, чей англофилизм был непробиваем, предложил официальный визит английского посла в Москву.

– Мы могли бы сделать его почетным гражданином Москвы, – сказал Челноков.

– Отлично, – ответил я. – Это в лучших английских традициях.

Однако тут был один нюанс. Только один иностранец когда-либо становился почетным гражданином Москвы. Этой чести никогда не удостаивали англичанина. Это было редкое и ценное звание, которое можно было пожаловать только единогласным решением городского совета. В настоящее время городская дума была копией Государственной думы. Она состояла из представителей всех политических партий, включая крайних правых, которые не отличались проанглийскими настроениями и находились в явной оппозиции к либеральным партиям. Для Челнокова, даже притом что он градоначальник, было совершенно невозможно получить единогласное решение. Он погладил свою длинную патриаршую бороду, затем прекрасным глубоким голосом высказал свое обдуманное мнение.

– Я знаю своих коллег, – сказал он. – Они как дети. Они никогда не примут предложения, если оно исходит от меня. Но если вы встретитесь с различными лидерами по отдельности, скажите им, что в Москву приезжает сэр Джордж Бьюкенен, пусть они думают, что предложение сделать его почетным гражданином Москвы исходит от них. Если вы сделаете все умно, то они ухватятся за эту идею.

Я осуществил наш план точно так, как мне было предписано. Встретился с Николаем Гучковым, Виктором Брянским и другими непокорными деятелями и, имея в кармане единогласное решение Думы, я поехал к послу.

Этот визит, по моему предложению, состоялся в День империи (праздновался с 1903 по 1958 год 24 мая в день рождения королевы Виктории. – Примеч. пер.). Полагаю, это был первый раз, когда День империи официально праздновался в России, и с первого до последнего мгновения он имел колоссальный успех. Весь город в едином порыве приветствовал посла. Черносотенные «львы» были рядом с кадетскими «ягнятами». Октябристы и социалисты-революционеры соревновались друг с другом в страстности заверений в дружбе и решимости сражаться до победного конца. Генералы и чиновники наперебой стремились внести свой вклад в празднование этого дня. Я написал передовицу в ведущую московскую газету. Очевидно, даже в тот момент я зарабатывал себе нагрудный знак деятеля движения за празднование Дня империи. Я выразил признательность сэру Джорджу Бьюкенену на страницах второй по значимости московской газеты. Я убедил посла написать свою речь заранее, прибегнул к помощи Ликиардопуло для ее перевода и получил прекрасно отпечатанный русский перевод, который подавали вместе с икрой нашим высоким русским гостям. В тот вечер на банкете в честь Дня империи я поднял тост за здоровье посла, сказав при этом речь, которую московский репортер назвал шедевром возвышенного красноречия и уверенности в себе. Увы! Это было шестнадцать лет назад.

Сам посол, как главная арка в этом роскошном здании, был великолепен. Это была самая изысканная личность, которую за годы жизни нескольких поколений могла видеть Москва, а его мягкие манеры и очевидная искренность пришлись по сердцу каждому русскому человеку. Самые счастливые предзнаменования были увидены в его имени. Разве не был святой Георгий покровителем Москвы? В тот час волна англо-российской дружбы затопила все вокруг.

На самом деле была только одна заминка, которая подпортила безупречность мероприятия. На следующий вечер отцы города на торжественном заседании в окружении самого цвета московского общества официально удостоили его высокопревосходительство сэра Джорджа Бьюкенена, чрезвычайного и полномочного посла его британского величества к императору всея Руси, передаваемого по наследству титула почетного гражданина города Москвы. Вместе с почетным свитком ему были преподнесены и материальные дары: бесценная икона и очаровательный кубок. Здесь, в сердце России, одариваемый должен был сказать хоть два слова по-русски. Увы! Сэр Джордж Бьюкенен не был знатоком русского языка. Мы с Бенджи Брюсом сократили формулировку до одного слова и тщательно репетировали с послом, как он будет при получении кубка говорить «спасибо». Когда наступил решающий момент, все услышали, как сэр Джордж твердо, но негромко сказал: «За пиво!»

Но никакая филологическая неточность не смогла подпортить вихрь успеха этих двух полных ликования дней. Челноков был в приподнятом настроении. Мы чувствовали, что уничтожили немца в нашей среде. Сам сэр Джордж был взволнован и благодарен. Когда я прощался с ним на перроне вокзала, он взял меня за руку.

«Локкарт, – сказал он, – это самый счастливый день в моей жизни, и все благодаря вам».

Визит сэра Джорджа Бьюкенена, как я вижу это теперь, был поворотным пунктом в моей служебной карьере. Он ознаменовал пик моего влияния на посла. Это был последний раз, когда я сознавал юношеский энтузиазм преклонения перед великими людьми. Он дал мне – и это правда – новую уверенность в своих силах. В будущем я общался с министерством иностранных дел с агрессивностью дерзкого льва. Но вместе с возросшей уверенностью начал портиться мой характер. Я стал оракулом, а оракулы склонны быть слишком самоуверенными. Наверное, в то время я не сознавал своих недостатков. Я вряд ли понимал, какое негативное воздействие оказывают месяцы чрезмерной работы на взвинченные нервы. Так оно и было, и многие из моих идеалов, которые были у меня с 1914 года, исчезли в неразберихе и неумении, которые меня окружали, а с их исчезновением ослабла и моя самодисциплина. Высшая форма тщеславия – это слава. Я не говорю, что у меня ее никогда не было, но она никогда не могла соперничать с моей склонностью потворствовать своим слабостям. Романтика войны ушла, а вместе с ней и вся надежда на победу русских. С этого момента уже больше не будет ярких периодов, рассеивающих мрак, который, подобно пелене, окутал всю огромную Россию.

Что касается моих личных ощущений, первый шок наступил через несколько дней после отъезда посла. Во время своего визита он рассказал мне строго конфиденциально – это касалось даже моей жены, – что в Россию собирается приехать лорд Китченер. Этот великий человек посетит Москву. Я должен быть готов выполнить все его пожелания. Уже сейчас мне нужно осторожно подбирать в антикварных магазинах подлинные образцы старого фарфора, которыми очень интересовался лорд Китченер.

В течение нескольких последующих дней мне позвонили, наверное, полдюжины русских журналистов с вопросом, правдива ли эта новость. На еженедельном приеме, который устраивала моя жена, генерал Вогак, милый, образованный военный, который одно время был военным атташе в Пекине и Вашингтоне, объявил об этом визите, назвав дату и цель, как будто не нужно было соблюдать никакую секретность. Задолго до того, как Китченер отплыл из Шотландии, весть о его приезде стала достоянием гласности как в Петрограде, так и в Москве.

Я привожу факты такой неосмотрительности просто как примеры утечки информации, которые были так часты в России в эти военные дни. Я не предполагаю, что они были каким-либо образом связаны с судьбой злосчастного «Хэмпшира».

Я так и не встретил лорда Китченера. Поэтому я не имею возможности авторитетно сказать, что он мог или не мог сделать в России. Однако я осмелюсь подвергнуть сомнению мнение, столь часто повторяемое английскими авторами, пишущими о России, заключающееся в том, что, если бы он предстал перед царем, весь ход войны изменился бы. Я мало верю в теорию «великого человека», наверное, потому, что у меня лакейский склад ума. Сила государств – в их коллективной силе. Сильное государство порождает сильных людей. Слабые терпят неудачу. Но даже если допустить, что Китченер был сверхчеловеком, я не верю в то, что его влияние на царя было бы продолжительным. Даже сильные люди не могут соперничать с природой. В любом случае его приезд слишком запоздал бы. Безжалостная рука Судьбы уже простерлась над правящим классом России.

Тем не менее трагедия, случившаяся с Китченером, была несчастьем, которое обострило болезнь российского организма и усилило слабость сердца России.

Затем последовал еще один удар, который имел еще более серьезные последствия для ситуации в России. В начале августа Сазонов, просоюзнически настроенный министр иностранных дел России, ушел в отставку или, если быть точным, был вынужден уйти. Обстоятельства его увольнения были схожи с теми, при которых были уволены и другие лояльные министры, настроенные продолжать войну. Какое-то время он чувствовал себя неуверенно, поэтому ездил в Ставку для встречи с императором. Сазонов был доволен оказанным ему приемом. Когда он возвращался в Петроград, его поезд разминулся с поездом, в котором ехал в Ставку самый непопулярный из всех царских премьер-министров М. Штюрмер. Еще до того как Сазонов доехал до Петрограда, император изменил свои планы. Сазонова попросили провести отпуск в Финляндии. Вскоре после этого последовала его отставка. Снова восторжествовали силы тьмы.

М. Сазонов был честным, если не великим, человеком. Он проявлял максимум лояльности в своем общении с сэром Джорджем Бьюкененом и Морисом Палеологом, послом Франции. Он стремился работать с Думой, ему доверяли общественные организации. Его имя фигурировало в каждом списке «кабинетов общественного доверия», которые были любимым времяпрепровождением либералов и пиком их требований в то время. Убежденный сторонник монархии, он был одним из немногих людей, чей совет, если бы его послушались, мог бы сохранить последнего Романова на троне. Его место в Министерстве иностранных дел России занял сам Штюрмер, и даже в гостиных великих князей это новое назначение было встречено с хмурым видом и горечью. Под грузом такого безумного поступка зашатались последние опоры царизма. Среди патриотов уныние приобрело размеры безнадежности.

Сазонов украсил историю дипломатии одним нетленным анекдотом. Я не слышал, как он рассказывал его. Когда я встретился с ним в Праге спустя несколько лет после революции, он не признал, но и не отрицал его достоверности. Но я уверен, что эта история правдива по своей сути, если не в деталях. Вот какова ее общепринятая версия.

В посольстве Великобритании был устроен ужин, на котором присутствовали и Сазонов, и французский посол. После ужина три важные персоны – Сазонов, сэр Джордж Бьюкенен и М. Палеолог – удалились в кабинет посла, чтобы выкурить по сигаре и обсудить ситуацию. Речь зашла о дипломатии. Из какого народа получаются самые лучшие дипломаты? М. Палеолог, который был французом и, следовательно, льстецом, стал громко хвалить русских. Сэр Джордж, который был шотландцем и, следовательно, абсолютно честным человеком, отдал свой голос немцам. Они спорили об этом и никак не могли прийти к соглашению; наконец, они обратились к Сазонову. Русский улыбнулся.

– Ваши превосходительства, – сказал он, – вы оба ошибаетесь. На мой взгляд, здесь не о чем спорить. Пальма первенства, безусловно, принадлежит англичанам.

М. Палеолог, который довольно ревниво относился к сэру Джорджу, сделал кислое лицо. Глаза сэра Джорджа выражали невинное удивление.

Сазонов опять улыбнулся.

– Вам понравится мое объяснение. Когда я преподнесу вам его, вы согласитесь, что мой довод нельзя опровергнуть. Мы, русские, и я благодарю господина Палеолога за его комплимент, – талантливый народ. Мы восхитительные лингвисты. Наши источники знаний неограниченны. Но к сожалению, мы не можем себе доверять. В нашей работе нет последовательности. Мы никогда не знаем, какой следующий шаг сделают наши послы, пользующиеся нашим максимальным доверием. Они могут пасть безнадежной жертвой первой попавшейся неразборчивой в средствах женщины и в таком случае продать шифры врагу.

А немцы являют собой полную противоположность. Они достойные восхищения работники. Они сама последовательность. Но они начинают строить свои планы настолько заблаговременно, что задолго до того, как заговор будет готов, весь мир знает, что они собираются сделать.

Все искусство дипломатии состоит в том, чтобы маскировать свои намерения. Вот тут-то и отличаются англичане. Никто никогда не знает, что они намерены сделать, – здесь русский погладил бороду и нежно улыбнулся сэру Джорджу, – потому что они и сами этого никогда не знают.

Несомненно, отставка человека, который так хорошо знал союзников, была тяжелой потерей для всего дела союзников.