К концу 1915 года объем моей работы значительно увеличился. Теперь союзников сильно беспокоила ситуация в России, и к моим заботам прибавилась задача принимать и сопровождать делегации, присылаемые из Франции и Англии, чтобы стимулировать новые усилия России. До сих пор у нас был небольшой список более или менее регулярных посетителей. В него входили такие люди, как полковник Нокс (теперь генерал сэр Альфред Нокс), сэр Сэмюэль Хор, возглавлявший особую разведывательную миссию, генерал сэр Джон Хенбери-Уильямс и адмирал сэр Ричард Филимор (они были представителями Великобритании при военном штабе царя) и офицеры, приписанные к разным армиям на русском фронте. Из всех офицеров полковник Нокс, проживший много лет в России, был гораздо лучше осведомлен о военных делах. В самом начале войны он увидел трещины в российском монолите, и если у союзников сложилось преувеличенное представление о мощи России, то, безусловно, в этом не было вины английского военного атташе. До самой революции ни у кого не было более здравой точки зрения на военную ситуацию на Восточном фронте, и ни один иностранный наблюдатель не предоставлял своему правительству более достоверной информации.

Среди этих людей сэр Джон Хенбери-Уильямс был просто чаровник, пользовавшийся популярностью у всех. Адмирал Филимор соблюдал традиции британского флота, неизменно вставая каждый день в семь (или в шесть?) часов в стране, где никто и шевелиться не начинал раньше девяти или десяти. Это производило на русских колоссальное и чрезвычайно благоприятное впечатление. Сэр Сэмюэль Хор благодаря такому же усердию и упорству преодолел целый частокол препятствий, что в настоящее время подняло его до ранга министра. Его назначение в Петроград не было популярным у рядовых солдат. Трудно было понять, чем его миссия может помочь работе, которую делали другие английские организации. У него самого не было никаких специальных качеств для выполнения этого задания, и, когда он прибыл в Москву, я ожидал различных трений и неудач. С менее тактичным человеком эти дурные предчувствия оправдались бы. Однако сэр Сэмюэль занялся выполнением своей задачи с неослабевающим и ненавязчивым энтузиазмом. Он выучил русский язык и неутомимо трудился. По долгу своей службы он встречался с представителями всех классов России. Сэр Сэмюэль собирал информацию из разнообразных сфер деятельности и, в отличие от большинства офицеров разведки, умел прекрасно отделять правду от шелухи слухов. Короче, он справлялся. Если бы в то время кто-нибудь меня спросил, есть ли у сэра Сэмюэля шансы стать в будущем лидером консервативной партии или, возможно, премьер-министром Великобритании, признаюсь, я бы не испытывал колебаний и сказал бы нет. Но сейчас я понимаю, что те же самые качества, которые он проявил в России в тяжелых обстоятельствах, сослужили ему хорошую службу в последующей политической карьере. За хрупким телосложением сэра Сэмюэля, в сочетании с большим талантом, смелостью и умением достигать вершин мастерства в чем-либо, стоит мощная и неизменная сила воли. Если восемнадцать лет назад я бы поставил тысячу к одному против, то сегодня я не дал бы больше двух к одному.

Как я уже сказал, это были наши регулярные посетители. Теперь к ним добавились и другие. Первой посетила Москву французская политическая делегация, направлявшаяся в Румынию. Ее целью было нейтрализовать влияние Германии в Бухаресте и втянуть Румынию в войну. В делегацию входили выдающийся ученый Шарль Рише, историк Жорж Лакур-Гайе и М. Гавоти, бывший владелец «Ежедневного ревю». Я часто встречался со всеми этими господами во время их долгого пребывания в Москве, так как – и это удивительно – делегация задержалась на несколько недель, прежде чем добралась до пункта назначения. Против ее приезда боролся – и на протяжении долгого времени успешно – французский посланник в Бухаресте.

Этот визит очень памятен мне по трем причинам. Первая – исключительно похвальная, вторая – чистое тщеславие, а третья – несколько стыдная, вину за которую, однако, должна разделить со мной моя жена. Достойная похвалы причина состоит в том, что в лице Рише я встретил величайший талант и самую привлекательную личность, которую я когда-либо знал. У немногих людей, которые хоть как-то знакомы с военно-политической администрацией в годы войны, может остаться хоть капля веры в теорию «великого человека». Большинство наших гениев умирают, не получив награды, но совершенно точно, что их редко – если вообще когда-нибудь – можно найти на бесплодном поле политики или современной войны. Но Рише – это гений, которого слава нашла при жизни. Абсолютно непосредственный и простой, как ребенок, он обладал совершенно чудесным характером. Первый конструктор современного самолета, признанный поэт и прозаик, он получил Нобелевскую премию в области медицины. Война унесла у него шесть из семи сыновей, но не поселила ожесточение в его сердце – никакой ненависти, за исключением ненависти к самой войне. Он все еще жив, в возрасте восьмидесяти лет он почти в одиночку среди своих соотечественников пытается перетянуть чашу весов на сторону международного взаимопонимания, борясь с противовесом в виде злобного своекорыстия и невежественного национализма.

В то время Рише был, конечно, патриотом, то есть он верил в победу союзников, которая была необходимым условием поражения милитаризма. Как хорошо он защищал дело союзников перед русскими! Как быстро он понял русский характер. После его первой речи в Москве – это было замечательное исполнение, причем на трибуне присутствовали все университетские профессора, – он отвел меня в сторону.

«Это наша война, – сказал он, – вашей страны и моей. Мы сами должны быть сильными и рассчитывать только на себя».

Вторая причина, по которой этот визит очень живо встает в моей памяти, состоит в том, что он предоставил мне случай впервые выступить на публике с большой речью. Верно, несколькими неделями раньше я уже выступал со своей первой публичной речью на русском языке на открытии госпиталя. Но она была очень короткой. На обеде, который давал Английский клуб в честь прославленных французских гостей, я должен был предпринять первую попытку пропаганды войны с общественной трибуны. Накануне этого обеда у меня случилось воспаление миндалин, и я заболел гриппом. Я упал в обморок у телефона и поранил себе голову телефонной трубкой, когда пытался вызвать себе врача. Возможно, это было счастливое избавление. Эти трое французов были блестящими профессиональными ораторами. Мне было лучше дебютировать среди своих соотечественников, которые, по моему опыту, в парламенте или за его пределами (а я посетил почти все парламенты Европы и слышал почти всех великих иностранных ораторов) являются самыми плохими ораторами в мире.

Третья, и несколько конфузная причина состояла в том, что моя жена раздобыла документ большой важности. Я уже говорил, что французской делегации не разрешали проследовать в Румынию из-за возражений господина Блонделя, французского посланника в Бухаресте. Трое французов очень негодовали и почти не делали попыток скрывать свой гнев или намерение потребовать объяснений, когда они вернутся в Париж. Их позицию против их же собственного дипломатического представителя в Румынии укреплял доклад маршала По, однорукого французского генерала, который только что закончил всестороннее изучение ситуации в этой стране. Известно, что доклад По был исключительно откровенным в своих критических замечаниях, и мы жаждали увидеть оригинал. Во время своего приезда один из французов (все трое еще живы, так что было бы неправильно называть имя) остановился в нашей квартире. Как и большинство французов, он был льстецом. Самый строгий и уважаемый из французских профессоров, он оттаял в теплой и даже вольной атмосфере Москвы. Он сделал мою жену своей наперсницей и потерял бдительность. Однажды днем, чтобы избавить мою жену от головной боли, он дал ей прочесть знаменитый доклад По. Соблюдая хладнокровие, она переписала доклад от руки, и таким образом я получил возможность переслать полный текст сэру Джорджу Бьюкенену. Солдат все считают туповатыми, но доклад маршала шокировал бы даже самого тупого вояку в нашем собственном Военном министерстве. Написанный языком, который был более доходчивым, потому что не был приукрашен никакими излишествами стиля, доклад давал потрясающую картину обстановки при румынском дворе в 1915 году. Маршал не пощадил никого. Доклад содержал схематичный набросок, сделанный с короля – с точными ссылками на источник, – живописующий многочисленные слабости его характера, отнюдь не достойные восхищения. Он содержал полное досье, раскрывающее романтическую интригу «в верхах», с пояснениями кто есть кто из персонажей, в него вовлеченных, и перечень их политических симпатий и влияний. Он рисовал нелестные портреты французского, британского и русского посланников, которые обвинялись в том, что в военное время подавали дурной пример румынскому обществу и расточали свои дипломатические усилия на недостойные распри между собой. Маршал был откровенно пессимистичен. Последующее вступление Румынии в войну только оправдало его мрачный настрой. Он ни во что не ставил румынскую армию. Еще более низкого мнения он был о дипломатии союзников в Румынии. Всю силу своего негодования он приберег для французского и русского посланников, чья неприязнь друг к другу дала возможность прогермански настроенной партии вбить клин между двумя силами, которые должны были бы быть главными. У Англии, писал старый солдат, нет исторической роли, которую она могла бы сыграть в Румынии, за исключением того, чтобы послать к румынскому королевскому двору своих самых симпатичных военных атташе. Как следствие доклада По в Румынии произошли изменения. В качестве своего нового военного атташе Англия послала туда полковника К.Б. Томсона, которому впоследствии суждено было стать личным другом господина Рамсея Макдональда, пэром, войти в кабинет министров и погибнуть во время злополучного первого полета дирижабля R–101.

Я плохо помню второе военное Рождество, за исключением того, что оно было веселым. Русские – правильно это или нет – никогда не позволяли унынию вмешиваться в свои праздники, а также не старались умышленно культивировать отношение к войне. Они были недисциплинированными и безнравственными. Все их усилия были индивидуальными, а не коллективными.

Весь день 1 января 1916 года мы с женой провели нанося официальные визиты – одна из немногих по-настоящему утомительных обязанностей российского чиновничества. Начало года, вероятно, вдохновило многих людей – а не только меня – на добрые решения, так как результатом моих визитов стали поразительно оптимистичные январские записи в дневнике. Два события повлияли на столь благотворную атмосферу. Наш русско-греческий друг Ликиардопуло только что возвратился из своей безрассудно смелой поездки в Австрию и Германию. Он ездил, чтобы раздобыть информацию для союзников, и, выдавая себя за греческого торговца табаком, посетил главные города обеих стран. Лики уехал из Москвы глубоким пессимистом, убежденным в непобедимости германского оружия. А возвратился он полный оптимизма, абсолютно уверенный в том, что Германия переживает большие трудности, чем Россия, и что Россия выдержит гораздо дольше. Что касается ресурсов, он был, без сомнения, прав. Но в чем он просчитался, так это в разнице сил сопротивления у двух народов.

Его информация доставила москвичам большую радость, и в течение нескольких недель Лики был национальным героем. Еще более ободряющим событием стал прием императором в Ставке в Могилеве князя Аьвова и Челнокова. Этот визит организовал генерал Алексеев, начальник штаба сухопутных войск, несгибаемый патриот, который как солдат испытывал презрение к русским политикам. Когда главнокомандующим был великий князь Николай, Союз городов и Союз земств всегда адресовали свои прошения лично ему. Их отношения с императором были менее безоблачными. Так как ему не нравились некоторые политические решения, которые были приняты этими союзами, он с тех пор отказывался принимать их представителей, поэтому они приехали в Могилев, чтобы встретиться с генералом Алексеевым, а не с императором. Будучи градоначальником Москвы, Челноков привез с собой приветствия из «сердца России» к армии и официальную резолюцию городской думы, утверждающую, что никакой мир не может быть заключен до достижения полной победы. Генерал Алексеев, который знал об огромной работе, которую делают эти большие общественные организации по снабжению армии, был полон решимости восстановить добрые отношения между императором и двумя союзами.

– Император настроен хорошо, – прямо сообщил он двум москвичам. – Мешает только кучка б… из его окружения. Вы подождите здесь, а я отнесу ему резолюцию.

Некоторое время спустя он вернулся с распоряжением Челнокову предстать перед государем. Когда широкоплечий градоначальник прихрамывая вошел в комнату, резолюция лежала на столе у императора.

– Почему эта превосходная резолюция не была послана мне напрямую? – спросил царь.

Челноков, запинаясь, что-то неловко сказал в свое оправдание насчет этикета и добавил, что если его императорское величество позволит, он предложит ему и само приветствие. Затем он встал и в самой торжественной официальной манере передал императору верноподданническое приветствие Москвы и прочел резолюцию. Царь был очень доволен.

– Я согласен со всем в этой резолюции, – сказал он. – Мир не будет заключен до достижения полной победы. Вы также правы в выражении своей благодарности армии. Нам следует встать перед ней на колени.

Затем царь расспросил Челнокова о ситуации в Москве. Градоначальник ответил, что нет топлива и недостаточно продовольствия, потому что железная дорога работает очень плохо, и при таких обстоятельствах в течение зимних месяцев нельзя исключать возможность бунтов. Император ответил, что если люди мерзнут и недоедают, то нельзя быть к ним слишком суровыми, если они выражают свои чаяния при помощи насилия. Он спросил довольно подозрительно, не преувеличивает ли градоначальник.

Челноков ответил:

– Нет.

Тогда царь сказал:

– Все, что я смогу сделать, чтобы смягчить эту ситуацию, будет сделано.

Я получил полный отчет об этом визите от Челнокова, как только он возвратился в Москву. И он, и князь Львов – суровые бородатые мужи, чуждые какого бы то ни было легкомыслия, – были рады, как школьники. Они возвратились из Ставки, полные оптимизма. Император был великолепен. Их собственная работа теперь пойдет беспрепятственно. Армия на их стороне. Что при этом значит Петроград? Армия важнее, сильнее, чем любое правительство.

Увы! Большим надеждам, возникшим после этой поездки, было суждено грубо разбиться вдребезги. Надвигающаяся трагедия не позволила императору избежать уготованной ему судьбы. Немного здравого смысла, нескольких слов похвалы со стороны императора было бы достаточно, чтобы укрепить узы личной преданности, собрать вокруг трона патриотически настроенное население России. Как мало потребовалось усилий для того, чтобы вовлечь этих двух общественных деятелей помимо их желания в революцию и сделать ее первыми жертвами. Но эти усилия оставались вне поля зрения императора, старая система продолжала функционировать. Патриотические усилия нации пресекались всеми возможными способами. Каждого министра, который способствовал этим усилиям, рано или поздно неизбежно ждало снятие с должности. И по мере того как исчезали один за другим патриоты и достойные доверия люди, трехсотлетняя преданность начала сменяться отчаянием. Лично для меня ощущение неизбежной катастрофы становилось все сильней и сильней. И тем не менее на людях мне всегда приходилось выглядеть излишне оптимистичным, спокойным и решительным, непоколебимо убежденным в окончательной победе союзников. Если все мои надежды были связаны с Западом, приходилось симулировать растущую уверенность в Востоке.

В феврале 1916 года меня несколько раз вызывали в Петроград. У нас в стадии разработки находился новый проект: бюро официальной английской пропаганды в Петрограде, которым должны были руководить английские журналисты. Его главными спонсорами были Хью Уолпол и Гарольд Уильямс (самый большой и скромный из всех английских экспертов по России). В Москве должен был открыться его филиал. Он попадал под мое руководство, и в качестве пропагандиста я нанял Ликиардопуло с его разнообразными талантами. В Петрограде бюро пропаганды представляло собой официальную организацию с особыми обязанностями и соответствующим штатом сотрудников. Своей организацией в Москве я руководил из генерального консульства без излишней шумихи и, таким образом, имел возможность оказывать существенное влияние на местные газеты так, что они не понимали, что заполнены официальной пропагандой. Мне нравилась эта часть моей работы, хотя здесь был необходим большой такт, особенно когда дело доходило до отбора московских журналистов для отправки в творческую командировку в Англию, что было частью нашей новой политики. Гениальность идеи состояла в том, что, когда эти писаки увидят колоссальные усилия, прилагаемые Англией, они начнут восхвалять их в российской печати и тогда станет меньше раздаваться замечаний о том, что Великобритания держит свой флот в стеклянном футляре, и о том, что мы хотим сражаться до последней капли русской крови. Одним писателем, которого я пригласил, был граф А.Н. Толстой, вкрадчивый, богемного вида человек с огромным талантом, но с сильной склонностью к земным благам. В настоящее время, чтобы сохранить эти блага, граф Толстой примирился с большевиками и за счет одной-двух пьес антиромановской направленности с успехом остается буржуазным индивидуалистом в стране, где даже литература обобществлена.

Именно в это время я и получил телеграмму от сэра Джорджа Бьюкенена с просьбой встретить английскую военно-морскую делегацию, которую – как неотъемлемую часть новой пропагандистской политики – посылают в Москву. Уведомление об этом визите я получил ровно за два дня. Мне не соизволили предоставить никакой информации относительно источника, из которого я должен был черпать финансовую поддержку, чтобы принять представителей военно-морского флота его величества. Эта головоломка – одна из тех редких проблем, при решении которых английское правительство неизменно полагается на инициативу и карман принимающей стороны. Мне сообщили, что семь старших офицеров нашей флотилии подводных лодок на Балтике – все доблестные воины, потопившие несколько германских крейсеров и бесчисленное количество мелких судов, – прибудут 15 февраля и проведут четыре дня в Москве. Они получили указания всецело вверить себя моим заботам.

Вся английская колония и русские друзья стихийно объединились, чтобы оказать мне поддержку, проявляя удивительную щедрость. За один день я завершил составление программы пребывания делегации. Мой старый друг Челноков пообещал мне раут в городской думе. Мадам Носова, сестра братьев Рябушинских, самых богатых людей в Москве, взялась весь вечер развлекать гостей в своем доме, устроив ужин на сотню человек и танцы. Княжна Гагарина организовала прием. Интендант Императорского театра в кратчайшие сроки подготовил специальное гала-представление в оперном театре. Балеев, владелец «Летучей мыши» и Московского артистического клуба, пообещал, что будет развлекать гостей. Английский клуб, без чьей помощи мои усилия развлечь высокопоставленных английских гостей были бы напрасны, устроил шикарный англо-русский банкет.

Визит полностью удался. Возможно, сейчас военно-морской флот переживает тяжелые времена, но мои собственные впечатления от английских морских офицеров за границей были самыми благоприятными. Гораздо лучше, чем армейские офицеры, они понимают тонкое искусство умиротворения и убеждения иностранца. Они умеют расслабляться, не теряя достоинства. Среди них мало «медных фуражек» и «медных лбов».

Мои семь офицеров-подводников удивительно хорошо адаптировались к своей новой роли общественных деятелей. Они приехали в Москву, чтобы в качестве «львов» быть в центре внимания, но они были укрощенными и дружелюбными львами. Они позволяли себя гладить, вступали в неформальные отношения с балеринами и чиновниками. А глава делегации Кроуми, слишком серьезный для своих лет, в одном случае «рыкнул», что произвело великолепный эффект. Это произошло на ужине, устроенном в «Алатре» – клубе художников и артистов – в честь наших молодых гостей. Ужин сопровождался импровизированным представлением, в ходе которого лучшие танцовщики и певцы, которые только были в Москве, танцевали и пели для блага нашего пищеварения. Когда вечер был в разгаре, ничто уже не могло удовлетворить русских, кроме речи Кроуми. Его поставили на небольшую сцену. Высокий, темноволосый, с густыми бровями и бакенбардами – в нем было что-то от лорда Байрона, – он предстал перед аудиторией без трепета.

«Дамы и господа, – сказал он, – вы все люди искусства: музыканты, поэты, писатели, художники, композиторы. Вы – творцы. То, что вы создаете, будет жить долго после вас. Мы же всего лишь простые моряки. Мы уничтожаем. Но мы можем искренне сказать, что в этой войне мы уничтожаем, чтобы ваши творения могли жить».

Это была самая короткая и самая впечатляющая речь, которую я когда-либо слышал в России.

Русские были в восхищении. Визит офицеров-подводников совпал со взятием русской армией Эрзерума, и в течение четырех дней мы жили в атмосфере ликования и оптимизма. Что касается меня, был только один изъян в программе, которая проходила гармонично и гладко. На обеде в Английском клубе я произнес свою первую большую речь. Два дня я репетировал ее перед женой и верным Лики, который, как секретарь Московского Художественного театра, был экспертом по ораторскому искусству. Я произнес ее с чувством и скромностью. В речи была трогательная ссылка на тех, кто в буквальном смысле слова уходит в воды морские на военных кораблях. От моей речи и у слушателей, и у меня на глаза навернулись слезы. Но, к великому разочарованию, моя речь не появилась в газетах. Русские из военно-морского штаба, боясь того, что может случиться с Балтийским флотом, если немцы узнают, что командиры британских подводных лодок отсутствуют на своих кораблях, наложили строжайшую цензуру на весь визит.

С отъездом военно-морской делегации вернулись исчезнувший было пессимизм и уныние, но, в отличие от настроений в Петрограде, отличавшиеся отсутствием злобного пацифизма. Москва была готова сражаться до конца, она не могла не чувствовать, что конец, похоже, будет гибельный.

Именно в этот момент дурные предчувствия усугубились наступлением немцев на Верден и притоком в Москву беженцев из Польши. Эти польские аристократы оказали нездоровое влияние на московское общество и добавили удовольствий в общественную жизнь Москвы. Их страсть к политическим спорам дала свежий материал для моих отчетов. Но при всей моей склонности сочувствовать их страданиям более близкое знакомство изменило мое сочувствие на недоверие и даже неприязнь. Я считал естественным, что они должны были ненавидеть Россию. Я не мог выносить ту манеру, с которой они принимали горячее гостеприимство, оказываемое им везде, и за которое они платили насмешками над своими хозяевами и хозяйками и предпочитали презирать добрых московских горожан. Еще меньше я мог мириться с их эгоистичным тщеславием и пессимизмом. Кульминационный момент наступил, когда однажды вечером во время самого решающего периода наступления на Верден один легкомысленный и тщеславный князек заметил в присутствии главы французской миссии: «Если возьмут Верден, то падет и Париж. Как это будет ужасно для решения польского вопроса». Это только один из многих примеров бестактности поляков. И тем не менее эти люди, которые никогда не могли помочь самим себе и которые практически не внесли никакого вклада в дело союзников в этой войне, получили по Версальскому договору самый большой кусок территории.