Чарльзу Клайву Бейли было тогда пятьдесят два года. Это был крупный румяный мужчина с мешками под глазами. Его глаза могли и подмигивать, и сверкать. Те волосы, что у него остались, были светлыми. Его тело было слишком тяжелым для ног, и, когда он кашлял или смеялся, у него на лбу выступали вены. Так как он всегда смеялся над своими собственными рассказами, коих у него был неистощимый запас (за два года я ни разу не слышал, чтобы он хоть однажды повторился), я постоянно опасался, как бы он не умер от апоплексического удара. Он носил монокль и имел внешний вид, который говорил об осознании им его собственной важности.

Он не говорил ни по-французски, ни по-немецки, но прослужил десять лет под началом сэра Томаса Сэндерсона в Нью-Йорке и знал все, что только можно знать о руководстве консульством. Он объединял в себе то, что американцы называют напористостью, с достоинством, и ни один человек не вел себя с ним фамильярно.

Что более важно – у него были личные средства, и он готов был потратить собственные деньги на свое содержание на посту генерального консула. Он снял себе большую квартиру на самой модной улице Москвы и соответствующий офис для генконсульства на первом этаже нового дома поблизости. Он нанял опытного клерка, двух машинисток и человека для общих поручений по имени Александр Нечаев, который, как бывший гражданский служащий, знал все кратчайшие пути, законные и незаконные, через лабиринт русской канцелярской бюрократии. И в глазах русских, и в глазах наших консульских коллег мы обрели авторитет. Александр позаботился об этом. Он тут же облек Бейли титулом ваше превосходительство, и уже через месяц после его приезда в каждом московском департаменте, военном и гражданском, знали благодаря деятельности преданного Александра, что новый генеральный консул Великобритании – это человек, чьего расположения стоит добиваться, а гнева нужно очень бояться. Временами Александр переигрывал, и, когда мы поймали его на использовании консульской печати для достижения своих личных целей, Бейли взорвался. Мне потребовался весь мой такт и долгие уговоры, чтобы спасти старого мошенника от немедленного увольнения. Человека, который мог мгновенно получить визу, когда рабочий день уже кончился, или достать полку в спальном вагоне до Петрограда, когда спальные места уже давным-давно проданы, нельзя было так просто уволить, и в конце концов Бейли смягчился.

И на работе, и вне ее Бейли старался соответствовать роли, которую предписывал ему играть лукавый Александр. Всю свою жизнь он преуспевал и знал, как развлечь других. Его жена, из семьи по фамилии Рикардо, старалась, как могла, поддерживать его. Это была добрая женщина небольшого роста, очень скромная и англичанка во всем. При этом она была очень гостеприимной и всегда стремилась содействовать интересам своего мужа. Русские сделали стойку и взяли все на заметку. Они ели на обедах у Бейли, им понравились коктейли, которые, как мне кажется, Бейли первым ввел моду пить в Москве. Они были почти готовы относиться к нему так же, как и Александр.

Несколько лучей этой новой славы упали и на меня. На работе Бейли меня не жалел; не говоривший ни на каких языках, он зависел от моих услуг при получении основной массы информации. С другой стороны, он учил меня, как управлять конторой, как обращаться с людьми разного общественного положения и как уговорами или угрозами заставлять различные департаменты министерства иностранных дел в Великобритании выполнять те или иные действия. «Если вы не можете получить желаемое, когда просите вежливо, вы должны стать надоедливым», – обычно говорил он. Он и сам жил по своим собственным принципам, не раболепствуя ни перед кем, а если это было необходимо, начинал надоедать и министерству иностранных дел в Великобритании, и посольству. К моему удивлению, я обнаружил, что, используя высокомерие, он укрепил свою собственную репутацию. Его акции поднялись. Он поехал в Петербург, чтобы встретиться с послом, и возвратился с поручением объехать с инспекцией другие консульства в России. Несмотря на вспыльчивый нрав, он был великолепным начальником, и всеми своими достоинствами чиновника консульской службы я всецело обязан его науке. Вне службы он был мне как отец, и мы были неотделимы друг от друга. В его доме я встречал десятки людей, с которыми при других обстоятельствах я бы никогда не познакомился и чья дружба впоследствии была мне очень полезна во время войны. Под крылом Бейли я из робкого и невежественного юнца превратился в уверенного в себе и вполне компетентного администратора.

Весной 1914 года со мной произошел забавный случай, когда я возглавлял работу генконсульства во время одной из инспекторских поездок Бейли. Однажды в субботу, во второй половине дня, меня позвали поговорить по телефону с приставом Тверского района. Два англичанина, военно-морской врач и главный старшина ВМФ, были арестованы за мелкую кражу в магазине. Я надел пиджак и поспешил к дому пристава. Пристав, человек с узкой вытянутой головой, прыщавым лицом и маленькими усиками, был вежлив, но упрям. Двое мужчин сидели под замком. Они были пойманы с поличным. Когда я пришел, пристав пил чай в своей квартире и, по-видимому, был не рад моему вторжению. Однако по моей просьбе он послал за протоколом и зачитал его мне. По их собственным показаниям, эти двое сопровождали военный корабль, передислоцируемый в Китай, а по завершении своей миссии возвращались в Англию через Сибирь. Во время четырехчасовой остановки в Москве они зашли в магазин, выбрали какие-то носовые платки, носки и портсигар из березы и положили эти вещи себе в карманы. Затем, когда они собирались достать деньги, чтобы заплатить за них, их схватил сотрудник охраны магазина. Это была не очень правдоподобная история. Показания охранника магазина и полицейского, которого позвали, чтобы произвести арест, носили обвинительный характер. Охранник клялся, что видел, как главный старшина засовывал в свой карман портсигар с ловкостью профессионального вора.

Единственным очком в пользу этих людей было то, что у них на двоих было с собой около восьмидесяти английских фунтов в банкнотах, а общая стоимость товаров, найденных у них, была менее трех фунтов. Я отлично сыграл на этом лишенном логике обстоятельстве, а также на том факте, что недоразумение могло возникнуть вследствие языкового барьера. Я попросил разрешения побеседовать с этими двоими людьми.

Мое красноречие, однако, было напрасным. Пристав снисходительно улыбнулся.

– У вас свои обязанности, господин консул, – сказал он, – а у меня свои. Тут плохо дело.

Мне ничего не оставалось, как удалиться. В этот момент в комнату вбежал молодой человек приятной наружности.

– Папа, – возбужденно сказал он, – мы выиграли.

Потом он увидел меня, вгляделся растерянно, бросился ко мне и тепло пожал мою руку.

– Господин Локкарт, – сказал он, – вы не помните меня. В прошлом году я играл против вашей команды. Я центральный полузащитник клуба «Юнион».

Его лицо сияло. Он кинулся назад к своему отцу.

– Папа, это господин Локкарт, который играл за «Морозовцев», лучшую команду в России. Он должен остаться у нас на чай.

Пристав нахмурился, а затем улыбнулся.

– Простите меня, – сказал он. – За обсуждением нашего дела я забыл о чае.

Он позвонил в колокольчик, приказал принести еще чашки и водку, и, пока мы так сидели и пили за здоровье друг друга, юноша рассказал нам о матче, который состоялся в этот день. Пристав слушал в немом восхищении. Очевидно, он души не чаял в своем сыне. Я тоже тянул время, надеясь на неожиданное разрешение моей проблемы. Когда мальчик закончил свой подробный рассказ, он вновь обратился ко мне:

– А что вы здесь делаете, господин Локкарт?

Его отец покраснел.

– У господина Локкарта есть официальное дело, которое мы с ним обсуждаем. Полагаю, тебе лучше пойти к себе.

Когда мальчик ушел, воцарилось неловкое молчание. Затем пристав откашлялся.

– Господин консул, – сказал он, – я обдумал это дело. Я убежден, что вы правы и что английский военврач с пятьюдесятью фунтами в кармане не стал бы красть несколько жалких платков. Закавыка в том, что эти вещи были найдены в карманах обоих этих людей. Если бы только все товары оказались в карманах старшины и мы могли бы вызвать врача как свидетеля, дело не было бы таким трудным.

Он поскреб свою бритую голову, затем позвонил в колокольчик.

– Пришлите ко мне полицейского, который составлял протокол по делу этих англичан, – приказал он.

Появился полицейский, тучный честный парень, сознающий, что хорошо поработал сегодня, и ожидающий похвалы.

– Ты составлял этот протокол? – спросил пристав.

– Да, господин пристав.

– Ты нашел вещи в карманах обоих мужчин?

– Да, господин пристав.

– Ты абсолютно уверен?

– Да, господин пристав, – сказал полицейский.

– Подумай еще! – проревел пристав громовым голосом.

Полицейский побледнел, но повторил тот же ответ. Даже для русского он соображал медленно.

Пристав предпринял новую попытку:

– Ты полагаешь, что военный врач, офицер английского флота, стал бы воровать носки и носовые платки?

Полицейский завилял.

– Да, господин пристав… я хочу сказать, нет, господин пристав, – запинаясь, произнес он.

– Дурак! – прорычал пристав. – Что ты хочешь сказать? Что ты нашел все вещи в кармане у старшины и ничего в карманах у доктора?

Это было сказано очень медленно и взвешенно, а каждое слово подчеркивалось постукиванием большой линейки по столу.

На этот раз полицейский все понял.

– Да, господин пристав, – хрипло прошептал он.

Пристав разорвал протокол.

– Иди, – сказал он, – и составь немедленно новый протокол. И чтоб больше я тебя не ловил на оплошностях!

Он повернулся ко мне с легкой усмешкой.

– Это все, что я могу сделать, – сказал он. – Дело пойдет к мировому судье. Я вас предупреждаю, что будут неприятности с охранником магазина. Это глупый малый, которому платят за результат. Но, во всяком случае, у вас теперь есть свидетель для защиты. Все остальное зависит от вас. Доктора я могу освободить немедленно.

Футбол имеет свои полезные стороны. Я сердечно поблагодарил пристава, попросил его прислать доктора ко мне на квартиру и поспешил заручиться поддержкой Александра Виленкина, консульского юриста.

В тот же вечер мы разработали план. Военврач придерживался своей версии о том, что они намеревались заплатить за товары, и Виленкин, который знал Англию почти так же хорошо, как Россию, ясно видел свою линию. Старшине придется выдержать это испытание. Показания доктора будут ценными, но главным свидетелем защиты должен был стать я. Таков был план кампании Виленкина.

Я сразу же выдвинул возражения. Я сомневался в том, что служащему британского консульства уместно фигурировать в деле подобного рода. В любом случае я не понимал, как я мог помочь.

– Предоставьте это мне, мой милый господин Локкарт, – сказал Виленкин со своим гортанным еврейским акцентом.

Так я и поступил.

Виленкин, принадлежавший к богатой еврейской семье, имел репутацию лучше всех одетого человека в Москве, и в деле защиты двух англичан одежда играла важную роль.

Во вторник мы с Виленкиным предстали перед ведущим дело судьей в визитках, полосатых брюках, моноклях и цилиндрах. Наше появление в грязном, переполненном народом суде произвело сенсацию.

Рассмотрение дела началось плохо. Охранник магазина дал свои показания, которые произвели ошеломляющее действие. Старшина, грязный и небритый после трех дней в тюрьме, произвел неблагоприятное впечатление на судью. Однако речь Виленкина была шедевром. Основывая свою защиту на том, что двое англичан имели с собой немалый запас денег, он подчеркнул невероятность того факта, что два таких достойных служащих военно-морского флота его величества рисковали своими карьерами ради носового платка и пары носков. Общеизвестно, что англичане странные люди. Они моются, предпочитают чистое белье. Что же может быть более естественным для них, чем желание воспользоваться своим пребыванием в Москве, чтобы позволить себе роскошь помыться и утереться чистым платком? Магазинный охранник допустил промах в пылу рвения. В конце концов, это дело имеет глубокий политический аспект. В настоящее время Англия и Россия друзья, почти союзники. Однажды – как скоро, никто не знает – они, возможно, будут сражаться бок о бок. Взвесил ли мысленно судья печальные последствия, которые может иметь ошибка правосудия для нынешнего безмятежного состояния англорусских отношений? Разные страны, разные обычаи, и, чтобы продемонстрировать, что английские обычаи отличны от русских, он привел в этот суд очень занятого человека, временно исполняющего обязанности генерального консула Великобритании.

Я сделал шаг вперед со всем достоинством и принял присягу.

– Это обычное явление в Англии, когда уважаемые люди входят в магазин, берут товар с прилавка и кладут его себе в карман, прежде чем заплатить за него? – спросил Виленкин.

– Да.

– Вы сами тоже так делали при случае?

– Да, – ответил я не краснея.

Старшина покинул суд без единого пятнышка на своей репутации. Но в тот вечер все московские газеты вышли с большими заголовками: «Английский консул в Москве клянется, что в Англии покупатели могут класть товары в карман, прежде чем за них заплатят!»

Но моя репутация выдержала это испытание. Я начал понемногу узнавать свою Москву.

Для Виленкина это было просто мелким достижением. Имеющий в мирное время репутацию хлыща, по мнению большинства людей, он во время войны показал себя иудейским львом. Он действительно был самым храбрым евреем, которого я когда-либо встречал. Валенкин одним из первых записался добровольцем. Благодаря своей храбрости и уму он из рядовых поднялся до младшего офицера и заслужил Георгиевский крест за отвагу в бою. С моноклем на глазу, чисто выбритый в гражданской жизни, на войне он отрастил великолепную бороду и усы. Когда произошла первая революция, он предпринял титанические усилия, чтобы убедить своих солдат продолжать воевать. Его ораторское искусство позволило занять высокий пост вице-председателя армейского совета, и именно он привел назад в Петроград войска, которые подавили первую попытку большевиков совершить государственный переворот в июле 1917 года. После большевистской революции в ноябре 1917 года он пошел с Савинковым и приложил руку почти к каждому контрреволюционному заговору против новой власти. Его равнодушие к опасности доходило почти до отчаянности, и были случаи, когда я предупреждал его о том, что он рискует. В июле 1918 года его арестовали в Москве как контрреволюционера. Он был одной из первых жертв официального террора, когда в отместку за покушение на жизнь Ленина 1 сентября 1918 года большевики расстреляли семьсот своих политических противников.

На протяжении весны и в начале лета 1914 года моя жизнь была активной и приятной. У меня было достаточно работы, чтобы держаться подальше от неприятностей. Интерес к России и всему российскому доходил почти до мании, и моя цель стать самым информированным чиновником консульской службы в Москве была практически достигнута. Я очень гордился, когда австрийский генконсул позаимствовал наш ежегодный отчет (который писал в основном я), чтобы, изложив его своими словами, выдать за собственный. До этого он пользовался отчетами немецких коллег. Если у меня проявлялась какая-либо склонность к расслаблению, разумная смесь похвалы и наставлений от Бейли заставляла меня работать без отдыха. Это была моя стезя в жизни – быть работягой для различных хозяев. У меня было немного удовольствий: изредка теннис, время от времени игра в бильярд и иногда поездка за город в выходные дни. И тем не менее я не был несчастлив. Домашняя жизнь протекала мирно и безоблачно. Очевидно, если я и был последним мужчиной, за которого женщине следовало бы выйти замуж, то мне брак был на пользу.

В июне 1914 года у меня опять был избыток официальных развлечений. В Москву с официальным визитом приехал адмирал Битти с избранными офицерами первой эскадры линейных крейсеров. Юношеская внешность самого молодого адмирала со времен Нельсона чуть не привела к краху моей карьеры. Одетый в форму и треуголку, я был послан Бейли встречать поезд и приветствовать Битти на платформе. Это была моя первая встреча с представителями флота, и я вообще ничего не знал о знаках отличия разных рангов. На платформе я нашел префекта, губернатора, командующего Московским гарнизоном и других русских официальных лиц, которым я должен был представить британского адмирала. Подъехал поезд, и из специального вагона на перрон шагнул проворный молодой человек, который выглядел не старше меня самого и которого я, естественно, принял за помощника Битти. Я стоял и ждал появления самого великого адмирала, и произошла неловкая пауза. Ей очень быстро положил конец этот предполагаемый помощник.

– Здравствуйте, – сказал он. – Я адмирал Битти. Представьте меня и скажите, кому первому я должен пожать руку.

Меня бросило сначала в жар, потом в холод. Когда я впоследствии рассказал ему о своем замешательстве, он рассмеялся и посчитал это комплиментом.

В свою защиту я должен сказать, что русские также были поражены молодостью Битти.

Этот визит прошел с огромным успехом. Офицеры Битти, среди которых были адмирал Холси, адмирал Брок и несколько других командиров кораблей, чьи имена были у всех на устах во время войны, были проглочены русскими, как обед. От их чисто выбритых, розовощеких лиц веяло здоровьем и энергией в иссушенном воздухе московского лета. А квадратная челюсть Битти и лихо сдвинутая набок фуражка долго радовали московских карикатуристов, которые были рады возможности противопоставить эффективность британского флота своим российским недостаткам. Апогеем стремительного триумфа стала речь Битти на обеде, который был дан городскими властями и проводился в большом шатре в парке «Сокольники». После череды нудных ораторов встал английский адмирал и голосом, который был бы слышен и в бурю, сказал речь, которая расшевелила вялых москвичей и вызвала у них необычное проявление эмоций. Никогда раньше они не видели адмирала, у которого не было бороды до колен. Военная мощь Великобритании, возможно, незначительна, но британский флот – это серьезная сила. Сейчас я часто задаю себе вопрос, почему адмирал Битти не ушел в политику. Его голос разбудил бы даже спящих в палате лордов. Это было первоклассное исполнение, и его визит во многом способствовал повышению престижа Великобритании.

Затем произошла трагедия – быстрая, как орел в своем падении, и безжалостная по своим последствиям. 28 июня был убит эрцгерцог Франц Фердинанд, и, как бы уверенно себя ни чувствовали в Лондоне, в Москве с самого первого момента поняли, что красная заря войны уже занялась. Именно в это время трагедия произошла и в моей собственной семье. В июне моя жена ждала ребенка. Я хотел отправить ее домой и написал своей бабушке в надежде, что она обеспечит необходимую финансовую помощь. Ответ был суровый и непреклонный. Она сама родила своего первого ребенка в Новой Зеландии под повозкой, запряженной волами. Место женщины в таких ситуациях – рядом с ее мужем.

Доктор, которого рекомендовали моей жене, был немцем по фамилии Шмидт. Это был добрый и спокойный пожилой джентльмен, пик карьеры которого давно остался позади. У меня были дурные предчувствия, и я хотел нанять русского. Однако англичанки, жившие в Москве, имели предубеждения против русских врачей. Шмидт говорил по-английски, и моей жене он понравился.

Кризис наступил 20 июня и длился всю ночь. Несмотря на свою неопытность, я понял, что роды сложные. Это была одна из самых жарких ночей, которые мне случалось пережить в Москве или где-либо еще, и я часы напролет стоял у раскрытого окна в гостиной, курил сигарету за сигаретой и пытался ни о чем не думать. В три часа Шмидт вошел в комнату. Пот, струившийся с его лица, капал на белый халат.

– Роды тяжелые, – сказал он, – очень тяжелые. Мне нужен еще один врач.

Он дал мне номер, и я ринулся к телефону. Казалось, прошли часы. Я снова занял свое место у окна, стараясь услышать звук колес по булыжной мостовой. После нескольких ложных тревог приехал доктор. Это был молодой человек, чьи энергичные манеры вселили в меня новую уверенность. Он исчез в комнате, и снова наступила бесконечная тишина. В пять часов все было кончено. Повариха Катя прошла на цыпочках по комнате, прижав передник к глазам. Затем вышел молодой доктор.

– Мать жива, – сказал он серьезно. – Девочка не выживет.

Очень быстро он рассказал мне подробности. Роды были тяжелыми. Силы матери истощились, и им пришлось использовать инструменты. Инструменты, которые применили первыми, были неисправными. Если бы за ним послали раньше…

– Ребенок мертв? – прошептал я.

Он кивнул.

Как во сне, я приказал принести докторам кофе и печенье, а потом проводил их до дверей. Потом я сел, чтобы дождаться утра. В семь часов пришла теща и отвела меня в комнату, которая должна была бы стать детской. Ребенок лежал в колыбели. Девочку одели в ту одежду, которую моя жена в течение прошедших месяцев шила для нее. Ее глаза были открыты. На маленьком восковом личике не было ни пятнышка. Она выглядела такой свежей и милой, что невозможно было поверить в ее смерть. Маленький чепчик, покрывавший ее головку, скрывал смертельный кровоподтек.

Я механически делал дневные дела, позвонил Бейли и сообщил ему о случившемся, договорился со священником насчет похорон, а во второй половине дня уже шел по Садовой, чтобы заказать крошечный гроб. Когда я проходил мимо «Эрмитажа», со мной заговорила уличная женщина. Я прошел мимо, но она пошла за мной. Я молча протянул ей пять рублей; на мгновение наши глаза встретились, потом она повернулась и убежала. Думаю, она решила, что имеет дело с сумасшедшим.

Два дня спустя я проделал долгий путь на Немецкое кладбище, держа на коленях гробик. Солнце безжалостно палило с безоблачного неба, но я не чувствовал жары. Хоронили семидесятилетнего англичанина, и я стоял среди чужих людей, пока священник служил заупокойную мессу. А потом два гроба – человека, который прожил целую жизнь, и безымянного младенца – опустили в их общую могилу…

Весь тот знойный июль моя жена провела в постели. Сначала в опасности была ее жизнь, а потом рассудок; я усиленно трудился в генконсульстве, стараясь заглушить чувства сверхурочной работой. Проходили дни, напряжение среди русских людей росло, пока постепенно оно не разрослось до гневного ропота. Почему Англия в нерешительности? Июль сменился августом. Ежедневно десятки людей звонили в консульство, чтобы узнать причину, и, не получив удовлетворительного ответа, ворчали и угрожали. Войска в полной походной амуниции топали целыми днями по раскаленным добела улицам, пели заунывные песни, и за ними вслед тянулось облако пыли. Сердце России горело огнем войны.

В среду утром 5 августа я, как обычно, отправился пешком до генерального консульства. На углу улицы напротив здания консульства мне помешала толпа демонстрантов. Играл оркестр. Охрипшие голоса требовали генерального консула. Внезапно какой-то человек в толпе узнал меня. «Дорогу английскому вице-консулу!» – заорал он. Сильные руки подхватили меня и перенесли поверх голов толпы ко входу, а в это время тысяча голосов гремела: «Да здравствует Англия!» Какой-то студент с бородкой поцеловал меня в обе щеки. Англия объявила войну Германии. Еще один день промедления – и демонстранты выбили бы нам в консульстве окна.