По прошествии года пребывания в России я вернулся в Англию, чтобы жениться. Оглядываясь на этот эксперимент с высоты утратившего веру в иллюзии, разочаровавшегося человека среднего возраста, я нахожу свое поведение в высшей степени достойным порицания. У меня не было ни денег, ни положения, а перспективы не рисовали мне ничего, кроме неинтересной карьеры на хуже всего оплачиваемой службе в мире. Моя жена была австралийкой по фамилии Тернер. Ее дедушка был самым богатым человеком в Квинсленде. Со смертью отца на поместье обрушилась беда, и ее мать не смогла давать ей больше сотни или двух в год. Моя жена, очень утонченная натура, воспитывалась в Англии и Швейцарии. Все ее друзья были богатыми или состоятельными людьми, сама она привыкла к роскоши. Просить девушку, которая получила такое воспитание и которой тогда был всего двадцать один год, разделить со мной небогатую жизнь в таком полуварварском городе, как Москва, было наглостью, которой нет оправдания. Надо отдать должное ее мужеству, с которым она сумела так быстро адаптироваться к ситуации, создавшей для нее столько трудностей. Мой брак был сделкой, из которой я один извлек какую-то выгоду.

Если бы я критически отнесся к себе в то время, я бы увидел молодого двадцатипятилетнего человека, широкоплечего, со сломанным носом, коренастой фигурой и смешной походкой. Характер этого молодого человека был любопытной смесью осторожности и аскетизма Локкартов и беспечности и потворства своим слабостям Макгрегоров. До сих пор преимущество имел Макгрегор перед Локкартом, и, наверное, его главным недостатком была уж очень кельтская склонность смешивать распутство с романтикой. Такие его достоинства, как хорошая память, способность к языкам и умение вдруг впрягаться в тяжелую работу, во многом сводились на нет ленивой снисходительностью к себе, которая всегда искала самый легкий путь из любого затруднения, и роковой склонностью жертвовать будущим ради дешевого сиюминутного одобрения. Короче, это был еще несформировавшийся и непривлекательный молодой человек, чья застенчивость временами доходила почти до болезненности. Если бы кто-нибудь сказал ему, что пять лет спустя он возглавит важную британскую миссию в критический момент истории его страны, он бы глупо улыбнулся, склонил голову набок и покраснел от застенчивости.

Я утверждаю, что это точный портрет меня в конце 1912 года. После женитьбы, однако, моя жизнь изменилась, и я делал серьезные усилия приспособиться к условностям моего нового положения. Результат был очень благотворный. Моя ночная жизнь была заброшена, и ее место заняла череда утомительных семейных обязанностей. Общение с членами английской колонии стало теперь обязательным: так как принимали нас, то и мы принимали других в ответ. Однако я обнаружил в себе новый интерес к работе. Я продолжал изучение русского языка, и, пока моя жена не выучила язык, мне приходилось руководить делами в нашей небольшой квартирке, которую мы снимали, отдавать приказания слугам и вести хозяйственные счета. Я читал вдвое больше, чем в холостой жизни. Мое знание русского языка теперь было вполне сносным, и передо мной лежало море русской литературы, которое я мог изучать. Я также начал писать для английских газет не столько от внутренних побуждений, сколько по необходимости. Деньги были необходимы, чтобы пополнить наши скудные доходы, и после небольшой практики я обнаружил, что зарабатывать деньги нетрудно. Я переписал заново и продал короткие рассказы, которые написал в Малайе. Я стал довольно часто писать материалы для «Морнинг пост» и «Манчестер гардиан», поскольку обе эти газеты были тогда заинтересованы в материалах-зарисовках из русской жизни. Также я начал отсылать более серьезные статьи и даже короткие рассказы в многочисленные английские журналы, которые процветали в то время. Эти литературные труды я писал под псевдонимом (в те времена дипломатам и консулам не разрешалось писать). В первый год моей работы внештатным журналистом я заработал почти двести фунтов стерлингов, а ко времени начала войны, которая положила конец этой моей деятельности, я стабильно зарабатывал от двадцати пяти до тридцати фунтов в месяц.

Брак не помешал моей дружбе с русскими. Напротив, их число увеличилось. Лики был постоянным гостем в нашей квартире и вознаграждал нас за гостеприимство тем, что ввел в литературный, журналистский и артистический мир. По прошествии восемнадцати месяцев моего пребывания в России я знал большую часть московской интеллигенции.

Эта связь, неизбежно влекущая за собой постоянные споры о политике, впервые разбудила во мне интерес к внешней политике. Благодаря Чарнокам и другим англичанам, связанным с хлопчатобумажными фабриками, я держал руку на пульсе неспокойной обстановки в промышленности. Чтобы завершить мою экипировку в качестве офицера разведки, мне оставалось только завоевать аристократию, купцов и английское посольство. С посольством в Петрограде у нас практически не было связи. Генеральный консул Германии видел своего посла раз в месяц. Французские генеральные консулы вполне могли рассчитывать закончить свои карьеры посланниками. Но между двумя английскими службами была непреодолимая бездна, через которую и по сей день не построен прочный мост. Политические отчеты из Москвы не поощрялись. Коммерческие запросы решительно не допускались. В архивах московского консульства есть – или было – письмо от одного посла Великобритании, которое мы обычно вынимали в минуты дурного расположения духа. В нем было написано: «Уважаемый господин_____, прошу вас помнить, что я здесь не для того, чтобы меня беспокоили вопросами о торговле».

Не отвечающее требованиям оснащение московского консульства было не только предметом горести несчастных служащих консульства. Оно привлекало внимание посетителей-англичан, которые быстро замечали, что из всех великих держав Великобритания была единственной, которая не была представлена генеральным консулом. Все без исключения выражали свое раздражение, возвращались в Англию и ничего не делали. Было одно исключение. Однажды в зимний день 1913 года, когда я был в консульстве один, в дверь позвонили. Я вскочил на ноги и впустил пожилого хорошо одетого бородатого мужчину, который вручил мне свою карточку. Его фамилия была Теннант, и, хотя я не понял этого тогда, он был родственником господина Асквита, который был в то время премьер-министром. Я провел его в нашу мрачную комнатушку.

– Могу я видеть консула или вице-консула? – спросил он.

– Консула нет, – ответил я. – А вице-консул – это я.

Он тяжело дышал, подъем по трем каменным лестничным пролетам сбил его дыхание.

– И это все британское консульство? – спросил он, наконец.

Я ответил ему, что так оно и есть. Его грудь вздымалась и опускалась, глаза сверкали. Затем вместе с громким возгласом недовольства он прокомментировал:

– Больше похоже на уборную, чем на консульство.

На следующий день он пригласил меня пообедать вместе с ним. За обедом он задал мне несколько относящихся к делу вопросов. Он не давал никаких обещаний, но когда ушел, у меня было чувство, что на этот раз что-то случится.

Однако проходили недели и месяцы, и я постепенно потерял надежду. Когда наступило лето, мы вместе с семьей Гроува жили на одной даче. Это был большой просторный деревянный дом в Косино рядом с озером, на котором можно было кататься на лодке и ловить рыбу. Этот рискованный эксперимент начался с трагедии. Моя жена купила себе новую игрушку, породистого французского бульдога, которого мы назвали Пипо и который впоследствии был увековечен на полотне Коровина. Естественно, она взяла его на дачу. И хотя в московской квартире он вел себя как ангел, первая его ночь на даче была кошмаром. Вероятно, дорога на поезде расстроила его хрупкую конституцию, так как посреди обеда он забылся самым оскорбительным образом и ковер, новое капиталовложение семьи Гроув, был безвозвратно испорчен. Мужчины особенно неумелы в таких случаях, и в оставшуюся часть обеда глаза Гроува и мои были прочно прикованы к столу. Несмотря на это неблагоприятное начало, совместная жизнь на даче оказалась лучше, чем можно было ожидать. К утру совершенно справедливый гнев мадам Гроув испарился. Готовая расплакаться, моя жена просила за свою собаку. Сам Пипо щедро демонстрировал свои извинения и был оставлен.

С Пипо у нас было еще одно приключение, которое могло бы закончиться для него гибелью, а для нас имело неприятные последствия. Поблизости от озера был святой водоем, в котором обычно купались паломники, пришедшие из всех городов и весей в надежде излечиться от различных болезней. Однажды вечером, когда моя жена была на прогулке, она проходила мимо этого водоема и с естественной скромностью поспешила уйти подальше от скопления голых тел, искавших исцеления в его стоячих водах. Но Пипо был общительным животным, и через минуту он уже энергично плескался среди паломников. Из водоема послышался визг. Сначала моя жена подумала, что купальщики играют с собакой, и спокойно продолжала свой путь. Затем визг перерос в рассерженный рык, а собака выскочила и понеслась по дорожке, преследуемая двадцатью голыми паломниками, гнавшимися за ней по пятам. Моя жена подобрала юбки и побежала. По счастью, дача была недалеко, а я был дома и пять минут выступал перед нудистами с речью, стоя на пороге дачи, и, наконец, мои доводы, подкрепленные серебряными рублями, возобладали. Еще больше пришлось заплатить священнику за ритуальное очищение вод этого пруда, так что в целом это приключение вышло скорее дорогостоящим, чем забавным. Сначала я тоже испугался, что рассерженные купальщики отомстят собаке, и несколько дней Пипо пришлось посидеть на цепи. Но я был несправедлив к русским: умиротворившись, они не держали на собаку зла, и так как в будущем ничто уже не могло заставить собаку подойти к этому водоему ближе чем на сто ярдов, то все обошлось благополучно.

Тремя годами позже из соображений экономии мы вынуждены были продать Пипо. Он был дорогостоящей собакой и попал в дом миллионера. Какова его дальнейшая судьба, я не знаю. Он был аристократом и, вероятно, ненавидел революции. Боюсь, что, как и датского дога Горького, его могли съесть голодающие люди.

Тем летом Москву также посетил сэр Генри Уилсон, и я обедал с ним и полковником Ноксом, нашим военным атташе, в «Эрмитаже». Даже в те дни сэр Генри, необыкновенно проницательный человек, полностью осознавал опасность ситуации в Европе и просчитал все возможные варианты. Оценивая относительную мощь европейских держав, он проработал все факты до малейших деталей. По его мнению, французская армия была равноценна немецкой. Если бы дело дошло до войны, то русская армия значительно перетянула бы чашу весов в пользу Франции. Сэр Генри был не единственным экспертом, чья оценка была сметена бурей 1914 года.

В начале июля мы почувствовали последствия визита Теннанта. Это было то, что на Флит-стрит называют сногсшибательной новостью. Москву подняли до уровня генерального консульства и значительно увеличили средства на его содержание. Семью Гроува перевели в Варшаву, а на его место был назначен Чарльз Клайв Бейли, бывший консул его величества в Нью-Йорке и потомок семьи, сыгравшей немалую роль в Индии. Я уронил сочувственную слезу при отъезде Гроувов (они были очень добры к нам) и с новыми надеждами и новыми честолюбивыми замыслами приготовился встречать своего нового начальника.