Мы въехали в новую квартиру. Осматривали стены, гладили обои, ощупывали подоконники. Глубоко и радостно вздыхали. Я вышел на балкон. Там, в углу, лежала брезентовая рабочая куртка и пара таких же рукавиц.

— Кто-то оставил… — ликующим голосом закричал я жене, будто нашел именно того, кто выстроил нам эту чудесную квартиру.

— Не оставил, а позабыл, — сказала жена, любящая точность. Она тоже вышла на балкон. — Надо немедленно вернуть.

— Но… кому?

— Подожди, вон из кармана куртки выглядывает тетрадка. Может быть, мы из нее узнаем о хозяине.

Мы раскрыли тетрадь. В ней были какие-то записи, сделанные еще не очень твердым почерком. Мы прочитали эти записи. Смеялись. Нам было очень весело.

Вот что в них говорилось:

Июль 1961 года

— Себялюбец! — громко кричит мама вдогонку торопливо отступающему к двери отцу. — Ребенок гибнет на его глазах, а он бежит, черствый эгоист.

«Черствый эгоист» поспешно юркнул за дверь.

— Ты полегче давай, мать, — сказал отец через щелку в дверях.

«Ну, конечно, — думаю я. — С мамой лучше всего объясняться через дверь». И смотрю безразлично в окно.

— Женя! — ласково обращается ко мне мама. — Сыночек. Ты окончил десятилетку, у тебя аттестат. И вдруг на стройку! Ты только вникни в это слово — «разнорабочий».

— Мама! — говорю я тоном безвозвратно гибнущего ребенка, — я иду на стройку разнорабочим.

Я улыбаюсь:

— Представь себе ярко: новый дом, светлые стены силикатного кирпича, полностью застекленный первый этаж, веселенькие цветные балкончики, радостные лица. А на первой странице газеты портрет молодого строителя-монтажника Евгения Подберезова. Он беззаботно смеется, показывая красивые зубы.

Мама, видимо, слишком ярко представляет нарисованную мной картину, потому что плачет, закрыв лицо руками. Что поделаешь?! Женщины так эмоциональны…

Август 1961 года

Первый день на работе. Человек с усами — мастер.

— Ты знаешь, кто мы? — тычет он себя толстым пальцем в грудь.

— Великий государь, — не моргнув глазом, отвечаю я.

Мастер долго шевелит усами, стараясь понять, почему я сдерзил.

— Гвоздем его убейте, Феодосий Максимович, — неожиданно щебечет из-за моей спины чей-то совсем не зверский голос — Молотком по шляпке несчастному.

Я оглядываюсь. С приятной улыбкой на лице предлагает меня убить девушка в брючках, небрежно засунув руки в карманы.

— И у вас поднимется рука, чтобы загубить молодую жизнь? — вежливо спрашиваю я.

Девушка, нахмурившись, вытаскивает из кармана брюк довольно тяжелый молоток, задумывается, словно размышляет, ударить меня сейчас или немного погодя, затем протягивает его мастеру.

— А подойди-ка сюда, стало быть, — добродушно говорит мастер и подводит меня к штабелю досок, приваленному к кирпичной стенке. — Смотри сюда, паренек.

Он вытаскивает из кармана брезентовой куртки большой гвоздь, ставит на доску. Придерживая его пальцами левой руки, щурит глаз. Размахивается — рраз! ррраз!

В два удара гвоздь входит по самую шляпку.

Мастер подмигивает мне серым, смешливым глазом. Я пожимаю плечами. Усмехаясь, забираю у мастера молоток и гвоздь. Гвоздь ставлю на доску, придерживаю пальцами левой руки и со всего маха — рраз!

Доска испуганно крякает (удар пришелся по ней). Эта в брючках хихикает. Я откашливаюсь. Что-то в горле запершило. На смешки ноль внимания.

Рраз!

Не знаю, что больней: хохот девушки или удар молотком по пальцам. Чтобы не крикнуть, пытаюсь в рот засунуть все пять пальцев, хотя зашиб только два.

Феодосий Максимович качает головой, отнимает у меня молоток.

— Хватит, стало быть, — говорит он. — Мы посылаем тебя в помощники к Рае. Дай ему лопату, Рая.

Я иду за Раей, обсасывая пальцы с такой жадностью, будто они — мороженое. Иду и мысленно проклинаю того, кто изобрел лопату.

Сентябрь 1961 года

Мама внимательно просматривает все газеты. Выискивает мой портрет.

Радуюсь, что она не читает нашей доски объявлений, где вывешиваются приказы по объекту. Портрета в газете, конечно, нет. Зато на доске красуется приказ с объявлением мне выговора.

Октябрь 1961 года

На бюро комитета комсомола меня продирают с «наждачком».

— Спасибо за науку, стало быть, — говорю я и поясно кланяюсь членам бюро. — Теперь мы блестим, как начищенная монета.

На улице ко мне подходит Рая.

— Клоун! — выразительно говорит она. Даже шея у нее наливается краской раздражения. — Индюк!

Позвольте, клоун — это туда-сюда. Но при чем здесь индюк? Птица эта полезна для людей, особенно в жареном виде. Впрочем, мышление женщины, по моему твердому убеждению, начисто лишено всякой логики. Даже если она учится на втором курсе института.

Какого института? Сколько лет? Любопытство не порок.

Ноябрь 1961 года

Интереснейший разговор случился с Феодосием Максимычем перед праздником.

— А ты того… — говорит он мне, похлопав по плечу. — Мы тобой сегодня того, стало быть…

Я уже привык к безобидной привычке Максимыча величать себя на «мы».

— Стараемся, — говорю. — Ответственность чувствуем.

Декабрь 1961 года

Мама в курсе всех самых мелких событий в городе. Читает газеты, как говорится, от доски до доски. Не теряет надежды выискать строчки похвалы своему сыну.

Завидное упорство. Хорошо, что приказы по объекту не печатают в газетах. Представляю: жирным шрифтом — Е. Подберезову выговор с предупреждением.

Сегодня папа отзывает меня в коридор.

— Ты похудел, — говорит он. — Ничего, сынок. Мать забыла, как мы строили тракторный. Мне так и не пришлось учиться. Тебе-то в институт надо.

— Папа, — говорю я «черствому эгоисту» и «себялюбцу», — институт — это мысль. Особенно строительный факультет. Я подумаю об этом… годика два.

— Гм! — папа с интересом смотрит на меня. — Характер, кажется, у тебя есть. Мой характер. А неуравновешенность матери, — шепотом добавляет он и косится на дверь.

Январь 1962 года

Раечка не понимает, что у меня фамильные черты: папин железный характер и мамина неуравновешенность.

— Он неисправим, — говорит она про меня Максимычу. Губы у нее вздрагивают, как у маленького ребенка.

Мастер внимательно смотрит на снег, будто потерял свое отражение и теперь старается найти его, потом смотрит на Раю.

— Здесь ты даешь промашку, стало быть, — говорит он, наконец.

Я стою в подъезде готовящегося к сдаче дома, и с улицы им меня не видно. Мне хочется расцеловать мастера в губы, несмотря на его усы. Я даже представляю, как это делаю, но почему-то вижу при этом розовые, мягкие, теплые, нежные губы…

Февраль 1962 года

Небрежно подаю маме газету. Нехотя говорю:

— Любопытная сегодня газетка.

Мама читает: «На строительстве жилого дома № 18 отличилась бригада опытного бригадира товарища Ф. М. Симонова… Хорошо поработали члены бригады Р. Волковская, Е. Подберезов и многие другие».

Боже, сколько было радости! Мама, конечно, побежала показывать газету соседям.

Март 1962 года

Трудимся.

Апрель 1962 года

— Мы, брат, не такими были, — бурчит мне Максимыч. — Мы, брат, смелые были. По всем статьям, стало быть. Пригласил бы Раечку в кино, что ли…

«Мы об этом давно мечтаем, — грустно думаю я. — Ой, давно. Да как это сделать? Вот в чем корень вопроса. Как?».

Мы долго обсуждали с женой, как вернуть тетрадь. Я позвонил в отдел кадров стройуправления, хотел выяснить, на каком участке работает Подберезов. Потом сходил на участок и через начальника передал ему тетрадь.

Теперь, когда я иду на службу и вижу молодых рабочих строителей, то думаю: «Может быть, вот этот из них, невысокий, с насмешливыми карими глазами, и есть Евгений Подберезов?»